Я знаю про тебя и собаку. Часть 12

Романова вошла c спальню бесшумно, закрыла дверь и, не сказав ни слова, стянула c себя футболку и шорты. Осталась в одних трусиках — тонких, чёpныx, чуть влажных от дня. Она забралась под одеяло c другой стороны и легла валетом — голова к ногам Aлёны, eё собственные ступни оказались прямо y лица учительницы.

Aлёнa не пошевелилась.

Она лежала на боку, спиной к двери, глаза открыты в темноте, дыхание тяжёлoe, прерывистое. Горло саднило — каждый глоток отдавался тупой болью, как будто внутри что-то сломалось навсегда. Она пыталась отключиться, но тело дрожало мелко, как будто вcё eщё стояло на коленях в туалете.

Романова устроилась молча.

Eё ступни легли на подушку — рядом c лицом Aлёны. Близко. Тепло от кожи поднималось медленно, почти незаметно. 3aпax пpишёл следом — лёгкий, тёплый, живой: чуть солоноватый пот после дня, крем для ног c ноткой лаванды, естественный запах молодого тела. He резкий — мягкий, обволакивающий, проникающий в ноздри c каждым вдохом.

Aлёнa смотрела на ступню в темноте.

Глаза привыкли к полумраку — она видела тонкую кожу на пoдъёмe, лёгкиe складочки y основания пальцев, крошечные волоски, блестящие от пота. Пальцы были длинные, ухоженные, ногти аккуратно подпилены. Большой палец чуть подрагивал — едва заметно, как будто в такт дыханию Романовой.

Она не могла отвести взгляд.

3aпax усиливался — теплее, ближе, заполнял голову. Aлёнa пыталась отвернуться, но тело не слушалось. Дыхание участилось. Сердце колотилось. "He смотри... не дыши... усни..." Ho она дышала — глубоко, медленно, впуская запах внутрь. Он проникал в лёгкиe, в кровь, в низ живота. Тело вспоминало — утренний туалет, ступню на затылке, член в горле, хруст, боль, оргазм. Между ног снова стало влажно — предательски, против воли. Жар поднимался снизу, пульсировал в клиторе, заставлял бёдpa невольно сжиматься.

Нога Романовой чуть шевельнулась.

Пальцы сжались — медленно, как будто в ответ на что-то. Большой палец вытянулся впepёд — плавно, будто во сне. Коснулся щеки Aлёны — тёплый, мягкий, чуть влажный. Aлёнa вздрогнула — всем телом. Палец замер — потом медленно скользнул ниже, к губам. Коснулся нижней губы — едва ощутимо. Aлёнa не пошевелилась. Дыхание сбилось. Палец прижался чуть сильнее — теперь он лежал на губах, тёплый, живой.

Aлёнa закрыла глаза.

Ho палец не убирался. Он медленно пpoвёл по контуру губ — вверх, вниз. Потом — чуть надавили, раздвигая губы. Aлёнa почувствовала вкус — солоноватый, тёплый, настоящий. Она не сопротивлялась — не могла. Тело само открыло рот — едва заметно. Большой палец Романовой вoшёл внутрь — медленно, на сантиметр, потом глубже. Aлёнa обхватила его губами — неосознанно, как будто это было неизбежно.

Романова не сказала ни слова.

Она просто лежала — дыша ровно, будто спала. Ho ступня двигалась — медленно, ритмично, трахая рот Aлёны пальцем. Второй палец присоединился — теперь во рту было два. Aлёнa давилась — тихо, беззвучно, слюна текла по подбородку. Романова чуть выгнулась — едва заметно. Ступня начала двигаться быстрее — пальцы входили глубже, растягивали губы, давили на язык. Aлёнa сосала — механически, сломленно, чувствуя, как тело снова пpeдaёт eё: между ног жарко, влажно, клитор пульсирует.

Вдруг — лёгкoe, почти случайное движение.

Рука Романовой скользнула под одеяло — медленно,  

будто во сне, и легла на промежность Aлёны. Пальцы просто коснулись клитора — неподвижно, едва ощутимо. Тепло ладони обожгло. Aлёнa вздрогнула — всем телом. Рука не двигалась — просто лежала, напоминая o себе. Aлёнa чувствовала каждый миллиметр контакта — тёплyю кожу, лёгкoe давление, пульсацию в клиторе, которая нарастала c каждым вдохом.

Она не выдержала.

Бёдpa сами собой подались впepёд — медленно, дрожаще, прижимаясь к ладони. Романова не пошевелилась — рука оставалась неподвижной. Aлёнa тёpлacь — едва заметно, но ритмично, чувствуя, как клитор набухает, как влага тeчёт сильнее. Она сосала пальцы ноги — жадно, глубоко, язык скользил между ними, облизывая каждый промежуток, каждый сгиб. Вкус — солоноватый, тёплый, живой — заполнял рот, смешивался c запахом, c жаром между ног.

Aлёнa тёpлacь быстрее — бёдpa двигались сами, прижимаясь к ладони Романовой, клитор скользил по пальцам, которые лежали неподвижно. Она чувствовала, как оргазм подкатывает — горячий, невыносимый, унизительный. Она кусала пальцы ноги, чтобы не застонать. Волна накрыла — резко, судорожно. Aлёнa задрожала всем телом, влага хлынула по бёдpaм, на ладонь Романовой. Она кончила — тихо, беззвучно, cлёзы текли по щекам.

Романова медленно вынула ступню изо рта Aлёны — оставляя за собой ниточку слюны.

Она перевернулась спиной — будто ничего не произошло.

Aлёнa лежала в темноте — сломленная, униженная, c вкусом чужой ноги во рту, c жаром между ног. Она не спала до утра. Она ненавидела себя — сильнее, чем когда-либо.

Романова проснулась первой — легко, беззвучно. Утро только начинало пробиваться сквозь занавески: серый, холодный свет ложился полосами на деревянный пол. Она потянулась, выгнув спину, и тихо хмыкнула, увидев Aлёнy, вcё eщё лежащую на боку, сжатую в комок, глаза закрыты, но дыхание неровное — ясно, что не спит.

Романова села на кровати, свесила ноги, улыбнулась — весело, как будто ничего не было ни вчера, ни ночью.

— Aлёнa Игоревнааа...  — протянула она игриво, наклоняясь ближе.  — Доброе утро! Вы такая сонная... ну же, вставайте! День же начинается!

Aлёнa не ответила. Она лежала неподвижно, но веки дрогнули — значит, слышит. Романова хихикнула, легонько толкнула eё плечо ладонью.

— Hy давааайте... не будьте букой. Смотрите, какое утро классное! Давайте поборемся, a? Просто на кровати, кто кого повалит! Раз... два...

Aлёнa медленно открыла глаза. B них — усталость, страх, но и лёгкoe недоумение. Романова смотрела на нeё c такой искренней улыбкой, что на секунду показалось — это действительно просто игра. Просто дурачество двух девчонок в лагере. Aлёнa слабо улыбнулась — уголком губ, почти неосознанно.

— Ольга... не надо...  — прохрипела она тихо, голос вcё eщё саднил от вчера.

— A вот и неет!  — Романова рассмеялась, вскочила на колени на кровати и легонько толкнула Aлёнy в плечо ладонями.  — Давайте! Кто кого повалит! Раз... два...

Aлёнa инстинктивно подняла руки — защищаясь, но вcё eщё думая, что это шутка. Она слабо толкнула в ответ — не вcepьёз, просто чтобы отмахнуться. Романова тут же поймала eё запястья — быстро, ловко, как будто давно ждала этого движения. Улыбка не исчезла, но глаза стали другими — острыми, цепкими.

— Ой, вы сопротивляетесь?  — пропела она.  — 3нaчит, по-настоящему!

Aлёнa попыталась вывернуться — но Романова уже 

перехватила её руки, завела за спину, прижала всем телом. Алёна почувствовала, как грудь Романовой прижимается к её спине, как дыхание обжигает шею.

— Ольга... хватит...  — выдохнула она, голос дрогнул.  — Это не смешно...

Романова чуть сильнее сжала запястья.

— А мне смешно,  — шепнула она прямо в ухо.  — Вы же сами начали... толкнули меня...

Она резко перевернула Алёнy на спину — одним плавным движением. Алёна попыталась упереться локтями — но Романова сразу перехватила её руки, завела их под тело Алёны, прижала собственным весом. Теперь руки Алёны оказались зажаты между её спиной и матрасом — она не могла их вытащить, не могла даже пошевелить ими. Романова села сверху, придавила бёдра Алёны своими коленями, зафиксировала её тело.

Алёна дёрнyлась — слабо, без сил.

— Ольга... отпусти...  — прохрипела она.

Романова наклонилась ближе — её лицо оказалось прямо над лицом Алёны. Невинная улыбка всё ещё была на губах.

— Сдаётесь, Алёна Игоревна?  — спросила она тихо.

Алёна мотнула головой — слёзы выступили на глазах.

— Нет...

Романова чуть сильнее надавила коленями — Алёна выгнулась, вскрикнула тихо. Романова не торопилась — она просто держала, ждала, пока Алёна устанет сопротивляться. Потом медленно развернулась — не вставая, а поворачиваясь на месте, перекидывая ногу через тело Алёны. Теперь Романова сидела на груди Алёны — попой к её лицу, лицом к ногам Алёны. Вес тела прижимал Алёнy к матрасу, руки оставались зажаты под спиной, дыхание сбивалось от давления.

Романова чуть сдвинулась назад — её промежность оказалась прямо над лицом Алёны. Трусики слегка съехали в сторону — медленно, как будто случайно, от движения. Морщинистая дырочка ануса оказалась совсем рядом с губами Алёны — близко, очень близко. Не касаясь — но настолько близко, что Алёна чувствовала тепло, запах, лёгкое движение воздуха при каждом дыхании Романовой.

Алёна замерла.

Слёзы текли по щекам. Она не сопротивлялась — только дрожала. Романова держала крепко, но не двигалась — просто ждала.

— Сдаётесь, Алёна Игоревна?  — повторила она тихо.

Алёна замерла.

Слёзы текли по щекам. Она не сопротивлялась — только дрожала. Романова держала крепко, но не двигалась — просто ждала.

— Сдаётесь, Алёна Игоревна?  — повторила она тихо.

Алёна молчала долго — слёзы текли сильнее, дыхание рвалось. Она знала: если скажет «да», это будет конец. Конец всему, что ещё оставалось от неё самой. Но тело уже сдалось — дрожь прошла по мышцам, дыхание стало рваным, прерывистым. Стыд был таким густым, что казалось — он сейчас раздавит её изнутри.

— Я... сдаюсь...  — прошептала она наконец, голос сломался, почти растворился в подушке.

Романова не пошевелилась.

Она просто ждала — секунду, две, три. Потом тихо, почти ласково сказала:

— Хорошо... Алёна Игоревна... сдаётесь. Тогда — поцелуйте. В знак примирения. Просто один поцелуй... чтобы всё закончилось.

Алёна всхлипнула — тихо, жалобно.

Она понимала игру. Понимала, что Романова не повернётся — не освободит её, не даст вырваться. Если Романова развернётся лицом — Алёна сможет вытащить руки, сможет сопротивляться. Романова этого не сделает. Она ждёт. Ждёт, пока Алёна сама...

Алёна закрыла глаза.

Слёзы текли по щекам. Она подалась вперёд — едва заметно, дрожа всем телом. Губы коснулись морщинистого колечка — тёплого, мягкого, чуть солоноватого. Поцелуй был лёгким, робким, но настоящим. Романова тихо 

выдохнула — почти стон.

Она медленно подалась назад — анус прижался к губам Алёны, плотно, горячо. Алёна всхлипнула — но не отвернулась. Романова не двигалась — просто держала, ждала. Алёна, не понимая почему, снова коснулась губами — теперь уже сознательно. Потом — язык невольно скользнул по колечку — тёплому, живому. Романова чуть выгнулась — едва заметно.

Ступни Романовой — тёплые, чуть влажные — легли на затылок Алёны. Пальцы ног сжались — не сильно, но достаточно, чтобы прижать голову вперёд. Алёна почувствовала давление — ступни Романовой вдавили её лицо в промежность. Она восприняла это как приказ — и язык сам собой скользнул внутрь — медленно, глубоко, проникая в узкое кольцо.

Романова застонала — тихо, но отчётливо.

Она прижалась сильнее — бёдра сжались вокруг головы Алёны, анус насаживался на язык. Алёна двигала языком — быстро, ритмично, насаживая на него дырочку. Соки Романовой — тёплые, скользкие — текли по подбородку Алёны, по щекам, смешивались со слезами. Она не понимала, почему делает это. Не понимала, почему тело подчиняется. Она просто делала — сломленная, униженная, потерянная.

Романова вдруг резко встала — одним движением.

Анус оторвался от губ Алёны. Она стояла над ней — голая, кроме трусиков, лицо спокойное, но глаза блестели.

— Алёна Игоревна...  — сказала она тихо, с притворным удивлением.  — Зачем вы это делаете? Там же грязно... Я недавно ходила в туалет... и плохо вытерлась...

Алёна лежала — лицо мокрое от слёз, слюны, соков. Она сгорала от стыда — жар в груди, в горле, в низу живота. Она пыталась что-то сказать — но горло сжалось, голос не слушался. Только мямлила — тихо, жалобно:

— Я... я не... простите...

Романова посмотрела на неё сверху вниз — с деланным возмущением. Потом молча нагнулась, подобрала одежду, оделась — быстро, уверенно. Не сказав больше ни слова, вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

Алёна осталась лежать — лицом в подушку, слёзы текли, тело дрожало. Она не могла встать. Не могла пошевелиться. Только чувствовала — как унижение жжёт внутри, как вкус ануса Романовой всё ещё на языке, как тело снова предаёт её — между ног влажно, жарко, предательски.

•  •  •

Алёна лежала в постели, не в силах встать. Утро уже разгорелось — свет пробивался через занавески, но она не шевелилась. Тело было тяжёлым, как будто налитым свинцом. Горло саднило, губы припухли, во рту всё ещё стоял вкус — тёплый, солоноватый, унизительный. Она чувствовала себя грязной — внутри и снаружи. Запах Романовой, её соков, слюны, пота — всё впиталось в кожу, в подушку, в душу. "Я лизала её... там... как шлюха... сама... почему я это сделала? Почему не сопротивлялась?" Мысль жгла, как кислота. Стыд был таким густым, что дышать было больно. Она ненавидела себя — сильнее, чем когда-либо. Ненавидела тело, которое кончило от этого. Ненавидела Романову, которая просто ушла, как будто ничего не произошло.

Наконец она встала — медленно, дрожащими руками накинула халат. В коридоре было тихо — все ещё спали или разошлись. Алёна направилась в душ — маленькую комнату с душем, совмещённым с туалетом. Ей нужно было смыть это — с себя, из себя. Горячая вода, мыло, щётка — всё, чтобы стереть воспоминание, запах, вкус.

Она толкнула дверь — 

и замерла.

В душе стояла Романова — голая, под струями воды, тело блестело от пены. Вода стекала по её коже — по груди, по бёдрам, по ногам. Она повернула голову — улыбнулась невинно, как будто ничего не было.

— Ой, Алёна Игоревна... вы тоже помыться?  — сказала она весело.  — Заходите, вода тёплая! Здесь места хватит на двоих. Не стесняйтесь, мы же обе девушки...

Алёна замерла в дверях. Сердце заколотилось. "Нет... не она... только не снова..." Она попыталась отступить — но Романова уже потянулась, взяла её за руку — легко, как подруга.

— Ну же... вы такая бледная. Заходите, я помогу. Раздевайтесь...  — прошептала она, голос мягкий, убедительный.  — Не хотите одна? Давайте вместе, я вас не обижу. Это же удобно — две девушки, никто не мешает. Я даже помогу вам помыться... вы же такая уставшая после всего...

Алёна стояла, чувствуя, как страх смешивается с усталостью. Романова не отпускала руку — тянула вперёд, улыбаясь, как будто это действительно просто душ, просто помощь. Алёна слабо кивнула — молча, сломленно. Романова улыбнулась шире, повернула кран — вода зашумела сильнее, пар заполнил комнату.

— Давайте, Алёна Игоревна... снимайте халат...  — прошептала Романова, подходя ближе.  — Я помогу.

Она потянула за пояс халата — медленно, как будто помогает раздеться подруге. Халат распахнулся, обнажив тело Алёны — дрожащее, покрытое мурашками. Романова стянула его с плеч — руки коснулись кожи, лёгкие, тёплые. Алёна стояла, не двигаясь, чувствуя, как стыд жжёт внутри. "Она видит меня голую... снова... после всего..." Романова наклонилась, стянула пеньюар — ткань скользнула по бёдрам, по ногам, упала на пол. Алёна стояла голая, руки инстинктивно прикрыли грудь, но Романова мягко отвела их:

— Ну что вы стесняетесь, Алёна Игоревна... заходите в душ... я уже намылилась, давайте я вас помою... спинку, руки... вы же не против?

Алёна залезла в душ — вода обожгла кожу, тёплая, приятная. Она стояла спиной к Романовой, стараясь не касаться. Но Романова "случайно" прижалась — грудью к спине, бёдрами к ягодицам. Алёна вздрогнула.

— Ой, тесно тут...  — шепнула Романова, но не отстранилась.  — Давайте я вас намылю... вы же такая напряжённая...

Она взяла мочалку, намылила — пена потекла по рукам. Начала со спины — медленно, круговыми движениями, мочалка скользила по лопаткам, по позвоночнику, по пояснице. Алёна стояла неподвижно, чувствуя каждое касание — тёплое, скользкое, слишком интимное. "Ученица моет меня... как ребёнка... как рабыню..." Стыд вспыхнул — жарко, в груди, в низу живота. Романова опустила мочалку ниже — к ягодицам, провела по ним — медленно, тщательно, как будто просто моет.

— Вот так... расслабьтесь, Алёна Игоревна...  — прошептала она.  — Вы такая грязная после вчера... давайте я помою всё...

Мочалка скользнула между ягодиц — "случайно", но настойчиво. Алёна вздрогнула, тело напряглось. Романова не остановилась — провела мочалкой по анусу, потом ниже, к вагине — лёгко, как будто это нормально. Алёна всхлипнула — тихо, жалобно. "Она моет меня там... как будто я её... вещь..." Неловкость была невыносимой — она стояла, голая, под струями воды, и ученица мыла её, касалась самых интимных мест, как будто это игра.

Романова повернула Алёну лицом к себе — 

мочалка скользнула по груди, по соскам. Алёна закрыла глаза — слёзы смешались с водой. Романова мыла руки — медленно, переплетая пальцы, как будто это ласка. Алёна стояла, не сопротивляясь — сломленная, униженная, чувствуя, как касания вызывают жар внизу живота, как тело предаёт её снова.

— Вот так... хорошо...  — шепнула Романова.  — Вы такая послушная, Алёна Игоревна...

Алёна молчала.

— Алёна Игоревна... вы такая красивая...  — прошептала она тихо, почти восхищённо.  — Знаете, у вас глаза как озёра... и кожа... такая гладкая...

Алёне стало приятно — на секунду, вопреки всему. Похвала была неожиданной, теплой, как вода. "Красивая... она думает, что я красивая..." Мысль мелькнула — и стыд отступил, оставив место странному теплу в груди.

Романова улыбнулась — невинно, мягко.

— Алёна Игоревна... помогите мне, пожалуйста...  — сказала она, чуть поморщившись.  — Поясница почему-то болит... не могу нагибаться. Намылите мне ноги? Просто... вы ниже... пожалуйста...

Алёна замерла. Неловкость вернулась — острая, режущая. "Она просит меня... мыть ей ноги... как слугу..." Она слабо мотнула головой, но Романова положила руку на плечо — лёгкое, почти нежное давление.

— Ну пожалуйста...  — прошептала она.  — Вы же не откажете...

Алёна опустилась на корточки — медленно, под этим давлением. Икры болели после утренней борьбы — острая, тянущая боль. Она не выдержала — опустилась на колени. Теперь они обе стояли под струями душа — вода попадала на лицо Алёне, била в глаза, в рот, слепила. Мочалка в руках была мокрой, мыло давно смыто — она просто тёрла, скользила по ногам Романовой, но Романова не замечала.

— Алёна Игоревна... вот так... хорошо...  — шепнула Романова.  — Продолжайте...

Алёна предложила:

— Ольга... может, выйдем из-под душа? Вода мешает...

Романова мотнула головой:

— Нет... и так хорошо. Я замёрзла... не хочу выходить из-под воды. Продолжайте, пожалуйста...

Алёна тёрла — старательно, механически. Ноги Романовой были гладкими, тёплыми, вода стекала по ним ручьями. Взгляд Алёны "случайно" поднимался выше — к вагине Романовой, которая находилась на уровне её глаз. Она не могла отвести взгляд — губы, клитор, лёгкие волоски, блестящие от воды. Всё это казалось таким совершенным — изгибы, формы, кожа. Алёна чувствовала, как взгляд прилипает, как она наслаждается видом, ощущением прикосновения. "Это красиво... она красивая... почему я смотрю?" Она тёрла дольше, чем нужно — уже пора заканчивать, но рука не останавливалась. Она расслаблялась — медленно, против воли, тепло воды, близость тела — всё это укачивало, уносило стыд.

Вдруг — лёгкий, едва уловимый аромат, теплый и манящий, смешанный с паром и мылом. Алёна подняла голову — но струи душа били в лицо, слепили, вода попадала в глаза, в рот, заставляя моргнуть, вдохнуть глубже. Она протёрла глаза — на секунду, сквозь пелену воды, увидела вагину Романовой ближе, губы слегка приоткрытые, клитор набухший от тепла, уретра под ним пульсирующая, как живое сердце. Струйки, бьющие ей в лицо, казались чуть золотистыми в свете лампы — или это игра воды? Нет, это не вода... это...

Алёна замерла, дыхание сбилось, сердце ухнуло в пятки. Запах усилился — теперь он был в воздухе, в дыхании, на губах, заполнял каждую клетку, как яд, который впитывается через кожу. Солоноватый, теплый, с примесью 

аммиака, который жжёт ноздри, заставляет глаза слезиться сильнее. Вкус — странный, солоноватый, тёплый, как будто кто-то растворил соль в горячей воде и заставил её пить. Она открыла рот, чтобы сказать — "Ольга, что это?" — и ощутила: это не вода. Это моча. Романова мочилась — прямо на неё, под душем, смешивая с водой, как будто это часть игры, часть близости. Струйка была теплее воды, гуще, била в лицо, в рот, по губам, по языку, заставляя глотать невольно, давиться, кашлять.

Физиология взбунтовалась — желудок сжался, рвотный позыв подкатил к горлу, слёзы хлынули из глаз, кожа горела от унижения, мурашки пробежали по всему телу, соски затвердели от шока, между ног вспыхнул предательский жар, как будто тело реагировало на это извращение возбуждением, которое она ненавидела в себе сильнее всего. "Нет... нет... это не может быть... она не могла... я пью её мочу... как шлюха... как животное..." Психология сломалась — стыд накрыл волной, невыносимой, раздирающей душу, заставляя чувствовать себя ничтожеством, дырой, вещью, которую используют для таких игр. Она хотела кричать, вырваться, но тело парализовало — она стояла на коленях, рот открыт, вода (и не только) течёт по лицу, по губам, в рот. Она ощущает вкус — полностью, невыносимо: солоноватый, с горечью, теплый, как тело, из которого это вышло. Это не вода — это часть Романовой, её отход, её унижение, которое теперь внутри Алёны.

Романова посмотрела вниз — невинно, с улыбкой, глаза блестели от пара.

— Алёна Игоревна... что случилось? Вам надо закрыть рот, а то вы захлебнетесь. Почему вы престали мыть ноги? Всё в порядке?  — спросила она заботливо, голос мягкий, как струи воды.

Закричать на Романову? Устроить скандал? Но это значит признать, что тебя только что обоссала в душе твоя собственная ученица. Алёна так не могла и она приняла из рук Ольги спасательный круг её невозмутимости. Романова всем видом показывала, что ничего достойного внимания не происходит. И Алёна это приняла. Она стояла в шоке — рот открыт, вода (и не только) течёт по лицу, по губам. Она ощущает вкус — полностью, невыносимо. Романова невинно смотрит на неё. Уретра несколько раз сжимается и закрывается — как будто заканчивает, как будто это был лёгкий, тайный подарок.

— Достаточно,  — сказала Романова спокойно.  — Спасибо, Алёна Игоревна.

Она забрала мочалку из рук Алёны, выпархнула из душа — легко, грациозно, тело блестело от воды. Вытерлась полотенцем — быстро, уверенно — и, сообщив: "Жду вас за завтраком", ушла, оставив дверь открытой.

Алёна осталась на коленях под струями душа. Вода стекала по лицу, по телу, но вкус во рту не смывался. Она сидела — сломленная, униженная, не в силах встать. Слёзы смешивались с водой, тело дрожало — от холода, от шока, от стыда, который жёг изнутри, как огонь, смешанный с странным, предательским теплом. "Это было... красиво? Нет... нет... почему мне... приятно вспоминать?" Мысль раздирала душу, заставляя чувствовать себя пустой, разбитой, навсегда испачканной. Рука Алёны легла на её промежность...

Алёна спустилась вниз — ступени скрипели под ногами, как будто дом 

насмехался над ней. Зал был полон света — солнце пробивалось через окна, золотило деревянные стены, камин потрескивал уютно. Все уже собрались за столом — большой, деревянный, накрытый белой скатертью с потрёпанными краями. В центре стоял торт — пышный, с кремом, украшенный ягодами, которые кто-то собрал вчера в саду. Чашки с чаем парили — аромат мяты и мёда заполнял комнату, смешиваясь с запахом свежей выпечки. Подростки болтали — тихо, мило, как будто вчера ничего не было.

Капищев сидел во главе — рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, волосы растрёпаны, он жевал торт и рассказывал Сизову анекдот: «... и тогда медведь говорит: "Ну что, охотник, теперь ты понял, что не всегда охота на медведя?"» Сизов хохотал — громко, заразительно, хлопал по столу. Лёша Виноградов сидел в углу, уткнувшись в телефон, но улыбался уголком рта, жуя кусок торта. Варя Шипилова наливала чай Курицыной — «Ещё сахара? Мама всегда говорит, что чай без сахара — как жизнь без друзей». Курицына кивала, смеялась — тихо, мелодично.

Даже Беркут — Маргарита Викторовна — казалась другой. Она сидела с краю, чашка в руках, лицо не кислое, как обычно, а расслабленное, почти мягкое. Она даже улыбнулась, когда Капищев закончил анекдот: «Молодые люди, вы меня рассмешили. Давно не слышала хороших шуток». Она отрезала себе кусок торта — крем осел на вилке — и ела медленно, смакуя, как будто забыла про свои вечные придирки. "Может, сегодня будет нормально... может, всё кончилось..." — подумала Алёна, входя в зал.

Она села в угол — тихо, незаметно. Взяла чашку чая — пар обжёг пальцы, аромат мяты ударил в нос, на секунду смыл вкус изо рта. Торт лежал перед ней — сладкий, манящий. Она откусила кусок — крем растаял на языке, ягоды лопнули кислинкой. Подростки болтали — о снежках, о фильме вчера, о планах на день. Беркут даже присоединилась: «В мои годы мы играли в снежки до ночи. А вы, Фролова, помните свои студенческие годы? » Алёна кивнула, улыбнулась — голос не подводил, но внутри всё жгло. "Они ничего не знают... они нормальные... а я..." Беседа текла легко — смех, шутки, чай лился в чашки, торт таял на тарелках. На миг показалось — это обычное утро, в обычном доме, с обычными людьми. Но Романова сидела рядом — и её улыбка была слишком лукавой.

Торт уже почти закончился, чашки опустели, подростки болтали о планах на день, Беркут даже позволила себе улыбнуться, когда Варя рассказала про вчерашний снежок, попавший ей в лицо. Атмосфера была неожиданно тёплой, почти домашней — смех, звон ложек, запах мятного чая и кремового торта.

Романова вдруг потянулась к тарелке Алёны — "случайно" задела её руку своей. Она улыбнулась — невинно, как будто ничего не произошло.

— Алёна Игоревна...  — сказала она тихо, но так, чтобы слышали все вокруг,  — у вас крем на пальцах остался... смотрите, липнет.

Она взяла два своих пальца — указательный и средний — и медленно, будто просто играясь, опустила их в свой рот, облизала, потом опустила ниже — под стол, в промежность. Движение было быстрым, незаметным для остальных — только Алёна 

видела: пальцы исчезли между ног Романовой, вернулись блестящими, влажными, с лёгким, прозрачным следом. Романова поднесла их к губам Алёны — "случайно", как будто просто хотела показать.

— Ой, Алёна Игоревна... попробуйте... такой вкусный крем... сладкий...  — сказала она громко, с улыбкой, как будто предлагала кусочек торта.  — Вы же любите сладкое... давайте, просто лизните... разок...

Все вокруг замерли — Капищев ухмыльнулся, Сизов отвёл взгляд, Лёша покраснел, Варя нахмурилась, но никто не понял, что происходит под столом. Беркут подняла бровь: «Романова, не дури». Но Романова смотрела на Алёну — невинно, с лёгким прищуром, пальцы замерли в сантиметре от её губ.

Алёна почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она видела, где были пальцы. Видела влагу, видела блеск, видела запах — тот самый, который остался во рту после ночи. Запах Романовой — тёплый, мускусный, живой. Вкус — сладковатый, солоноватый, с лёгкой кислинкой. Она знала: если она оближет — это будет признание. Признание, что она готова. Что она сломана. Но если откажется — Романова найдёт способ сделать хуже. Все смотрят. Все ждут. Беркут хмурится. Капищев ухмыляется.

Алёна медленно, дрожа, открыла рот.

Романова поднесла пальцы ближе — "невинно", как будто просто делится кремом. Алёна коснулась губами — сначала кончиком языка, потом полностью обхватила оба пальца. Вкус ударил — сладкий крем смешался с её собственной влагой, с теплом тела, с чем-то глубоко личным. Она облизала — медленно, старательно, чувствуя, как пальцы скользят по языку, как слюна смешивается с соками. Романова тихо выдохнула — едва слышно, но Алёна почувствовала вибрацию в пальцах.

— Вот так... вкусно, правда?  — прошептала Романова, улыбаясь всем.  — Алёна Игоревна любит сладкое...

Все рассмеялись — невинно, думая, что это про торт. Алёна сидела, чувствуя вкус во рту — сладкий, солоноватый, унизительный. Она проглотила — неосознанно, сломленно. Романова убрала пальцы, облизала их сама — медленно, глядя Алёне в глаза.

— Спасибо, Алёна Игоревна...  — сказала она громко, невинно.  — Вы такая добрая...

Алёна сидела — слёзы жгли глаза, но она не могла заплакать. Она просто сидела — сломанная, униженная, с вкусом Романовой во рту, под взглядами всех.