Коррекция любовного сюжета. ч. 1. Тематика: Сюжеты для виртуального секса

Курсор строки на экране мигал с назойливым, тупым упорством:

—  «Его твердые мускулистые руки обвили ее гибкий стан, притягивая к могучей груди, а губы впились в ее уста в порыве неконтролируемой страсти».

Софья даже застонала, откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок. Тринадцатая глава...

Самый кризис. Герои ее рукописи, наконец, должны были предаться страсти в библиотеке старинного особняка, но слова текли, как засахаренный сироп,   сладко, липко и абсолютно безвкусно...

Она знала, что это плохо...

Но «Страсть» не требовала шедевров.

«Страсть» требовала метража: раз в два месяца по двести страниц предсказуемого, согревающего душу, как дешевый плед, хаоса с гарантированным хэппи-эндом. Софья, подписывая контракт псевдонимом «Соня Вельская», прекрасно отдавала себе в этом отчет. Это была ее  работа. Непритязательная, но стабильная. Пока не случилось у них  Великое Перемещение Редакторских Кресел!

Ее прежняя редактор, милая тетя Лариса, вечно пахнущая валерьянкой и лавандой, ушла на пенсию.

На ее место пришел он, которого все  звали Григорий...

Григорий Михайлович...

О нем в издательстве ходили легенды, еще до его перехода в отдел любовной литературы. Он начинал в серьезной газете, правил труды по квантовой физике и монографии о влиянии климата на миграцию болотных птиц. Говорили, он мог по одному взгляду на абзац определить процент воды и выдать список из пяти недостоверных источников. Зачем такому человеку понадобились ее «Страсти» – было просто  загадкой. Шептались, что это понижение, наказание за какой-то эпический конфликт с руководством...

Первая же его правка к рукописи Софьи пришла с пометкой «СРОЧНО. К ОБСУЖДЕНИЮ».

Она открыла файл и тут же онемела. Весь текст был испещрен комментариями ярко-красного цвета!

— «"Впились в уста" – физиологически некорректно! Губы не имеют зубов для "впивания".

Предлагаю: "его губы плотно прижались к ее губам" (банально, но как то  анатомично)»...

— «"Могучая грудь" – требуются уточняющие характеристики. Объем? Форма? Или это метафора? Если метафора, то очень  неудачная! »...

— «Сцена в библиотеке. Учитывая паркет из дуба, твердость и отсутствие ковра, а также предполагаемую массу героя (судя по "мускулистости" – не менее 85 кг) и хрупкость героини (около 50 кг), положение, когда" он прижал ее к стеллажу", чревато травмами позвоночника для последней и серьезным повреждением книжного фонда. Также не учтена вероятность падения тяжелых фолиантов с верхних полок на их головы»...

— «"Порыв неконтролируемой страсти" – с точки зрения нейробиологии, "неконтролируемая" деятельность в определённой  коре мозга в такой момент маловероятна, если персонажи здоровы. Скорее, имеет место быть ослабление тормозных механизмов на фоне сильного возбуждения нервной  системы. Предлагаю переформулировать! »...

Софья прочитала всё. Потом прочитала еще раз...

Щеки ее пылали, но уже не от стыда за этот  текст, а от бешенства:

— Нейробиология? Повреждение книжного фонда? Кто этот человек? И что, черт возьми, ему нужно от ее скромной, никак не претендующей на «Букеровскую премию», истории про графиню и циркача?

Они встретились на совещании в его кабинете. Кабинет был стерилен: никаких личных вещей, только стопки рукописей, выстроенные по линейке, компьютер и огромная доска, на которой цветными маркерами была нарисована какая-то схема, напоминающая то ли план военной операции, то ли цикл размножения инфузорий.

Григорий Михайлович оказался мужчиной лет сорока, с резкими, словно высеченными из гранита чертами лица, в идеально отглаженной белой рубашке и очках в тонкой металлической оправе. Он даже не улыбнулся, кивнув на стул...

— Софья!

Рукопись Ваша называется «Объятия в тумане». Мы ее сейчас и будем  обсуждать!

— Да, — выдохнула она, садясь. — Я уже получила Ваши… замечания.

— Это не замечания. Это вопросы по достоверности. Ваши тексты, Софья, страдают критическим недостатком реализма в самых ключевых моментах!

— Это же любовный роман, — сквозь зубы произнесла она. — Читательницы ждут эмоций, красоты, ухода от реальности, а не инструкции по технике безопасности в какой то  библиотеке!

— Эмоции, построенные на физиологическом абсурде, — самая  дешевая манипуляция, — холодно парировал он. — Читатель, даже неосознанно, чувствует любую фальшь. Он верит только правде. Страсть должна быть очень и очень убедительной. В каждой детали!

Он взял в руки ее распечатку:

— Вот здесь, глава семь.

— «Он с легкостью сорвал с нее блузку на пуговицах».

Вы когда-нибудь пытались сорвать блузку на пуговицах? Это требует либо значительного усилия, с риском порвать ткань, либо какого то времени на расстегивание.

Ваш циркач-герой, судя по контексту, делает это одной рукой, в порыве страсти. Это вообще то  невозможно без последствий для одежды. А в следующей сцене эта блузка снова на героине, целая и невредимая. Логическая дыра какая то!

Софья даже вскочила:

— Вы хотите сказать, что мои читательницы, это сборище педантичных синоптиков и каких то  физиков? Они же не считают пуговицы!

— Я хочу сказать, что уважаю их интеллект. Даже если они сами этого не осознают. И требую того же от авторов. Больше реализма, Софья! Больше достоверности в интимных сценах. Иначе книга не пойдет в печать!

В голове у нее что-то заклинило...

Усталость от работы, раздражение от его ледяного тона, всё это слилось в одну белую, горячую вспышку...

— Хорошо! — выпалила она, перегнувшись через его безупречный стол. — Хорошо, Григорий Михайлович! Если Вы такой эксперт в реализме страсти, если Вам известны все физиологические и логические тонкости… Может, хватит мучать красной ручкой чужие фантазии? Покажите всё это  на практике! Дайте мастер-класс! Объясните на живом примере, хотя бы на мне,   как это бывает по Вашему «достоверно»!

Она ждала, что он смутится, отшатнётся, наконец, сломает эту маску высокомерного всезнайки.

Но Григорий даже не двинулся. Он медленно снял очки, протер линзы салфеткой, водрузил обратно на переносицу и уставился на нее взглядом ученого, рассматривающего внезапно проявившийся перед ним  интересный образец насекомого...

— Предложение принимается, — ровным голосом сказал он.

В комнате повисла тишина. Софья услышала, как тикают часы на стене, какие-то сейчас просто  невероятно громкие...

— Что? — прошептала она.

— Я сказал, принимаю Ваш вызов! Практические исследования,   единственный надежный метод подтверждения или опровержения любой гипотезы. В данном случае,   гипотезы о том, что может быть «достоверно» в описании интимных отношений. Это очень даже  логично!

«Это логично»...

У нее даже  закружилась голова:

— Вы… Вы не так поняли. Это была ирония. Сарказм!

— Я вообще то хорошо отличаю сарказм от конструктивного предложения, — он открыл блокнот и взял ручку. — Но для чистоты эксперимента нам потребуется Договор. Четкие рамки. Протокол. Иначе все эти данные будут просто необъективными!

Софья смотрела, как он выводит ровные буквы:

— «Протокол №1. О практическом исследовании параметров достоверности в описании интимных сцен».

Она должна была просто в это время сбежать. Закричать, может быть на него...

Позвонить в отдел кадров что ли...

Но в ней боролись дикий ужас и… адское, щекочущее любопытство. Этот человек был сейчас  как будто каким то  инопланетянином.

И он предлагал ей стать его Колумбом в страну абсурда? После года писанины о выдуманных страстях эта реальная, конкретная, пахнущая безумием авантюра казалась каким то  глотком чистого кислорода...

— И что будет в этом Вашем протоколе? — спросила она, и ее голос прозвучал немного с  хрипотцой...

Григорий поднял на нее взгляд, и в его глазах, серых и холодных, как сталь, мелькнула искра чего-то, что могло быть просто  банальным азартом:

— Пункт первый: цели исследования. Не романтические, не личные. Исключительно профессиональные. Сбор эмпирических данных для повышения качества литературного продукта!

Пункт второй: правила взаимодействия. Всё происходит по взаимному согласию, с правом остановки в любой момент.

Пункт третий: обязательная обратная связь и анализ каждой сессии. Для фиксации всех  наблюдений...

Он сейчас говорил, как робот, составляющий подробное техническое задание. И это было так нелепо, так чудовищно смешно, что Софья вдруг рассмеялась. Звонко, истерично, почти  до слез...

— Отлично! — сказала она, вытирая глаза. — Добавьте пункт о конфиденциальности. И… пункт об оценке этой  эффективности. По десятибалльной шкале. Я же должна буду как-то оценить Ваш «реализм», товарищ гений?

Уголок его рта дрогнул. На миллиметр...

— Разумно! Добавляю. — Он дописал, оторвал листок и протянул ей. — Итак, Софья. Готовы ли Вы, во имя искусства, подписать этот небольшой абсурд?

Она взяла ручку. Ее пальцы дрожали, но почерк вышел твердым. Рядом с его строгой подписью «Григорий М. », ее «Софья» выглядела каким то  дерзким росчерком...

Война была ими  объявлена. Или это уже  начинался самый странный в мире эксперимент?

Первая «сессия», как тут же окрестил ее Григорий, была назначена на нейтральной территории: в съемной им на сутки квартире -студии, которую он, с присущей ему эффективностью, нашел через сервис для аренды.

—«Всё это исключает психологические привязки к чьему то  личному пространству», — коротко  пояснил он.

Софья пришла, чувствуя себя какой то  идиоткой в этом театре абсурда.

Она была в простом платье,   «удобный для снятия покрой, натуральная ткань, минимум застежек», как она сама себе сейчас  иронизировала. Григорий уже был там. Он поставил на стеклянный столик ноутбук и диктофон...

— Для заметок, — сказал он, заметив ее взгляд. — И для фиксации устных комментариев постфактум. Начинаем?

Он был так деловит, что любое волнение у Софьи сменялось желанием дать ему хорошую пощечину. Или… сыграть в его игру лучше него!

— Начинаем, — кивнула она. — И первое замечание от «испытуемой». В Ваших романтических сценах как то  отсутствует прелюдия. Никакой эмоциональной подготовки!

Мы сразу переходим к «практической части». Это уже тоже совсем  нереалистично!

Григорий замер, его пальцы застыли над клавиатурой. Он медленно поднял голову.

— Вы правы!

Упущение. Испрааавляеем! — Он встал и сделал шаг к ней. — Каковы, по Вашему профессиональному мнению, оптимальные параметры этой  «эмоциональной подготовки»?

Он стоял очень близко. Ближе, чем когда-либо. Она чувствовала легкий запах его одеколона,   не резкий, как она ожидала, а какой-то свежий, почти с  морской ноткой. И хорошего  мыла...

— Ну, например, — голос ее звучал на удивление спокойно, — Взгляд!

В книгах всегда «пылающий», «испепеляющий». На деле же… — она посмотрела ему прямо в глаза, — на деле это просто пристальное внимание. Фокусировка. И… расширение зрачков. Видите?

Она это видела у него...

Его зрачки, действительно, слегка увеличились. Он не отвел своего  взгляда.

— Фиксирую, — произнес он глухо. — Расширение зрачков, это  признак интереса и возбуждения. Деталь достоверная. Что дальше?

— Прикосновение, — сказала Софья, и сама не поверила своей смелости. — Не «обвил стан», а… вот так надо!

Она подняла руку и кончиками пальцев коснулась его предплечья, чуть ниже сгиба локтя. Рубашка была тонкая, хлопковая. Она почувствовала тепло его кожи и напряжение мышц под тканью.

— Так что ли? — спросил он, и его голос потерял идеальную ровность, в нем появилась тоже  хрипотца.

— Да. И тут важны тактильные характеристики. Кожа… не «горячая», как всегда пишут. Скорее, теплая. Сухая. Мурашки. Видите?

Он посмотрел на свое предплечье. Действительно, по коже пробежали легкие пупырышки. Он медленно выдохнул:

— Фиксирую. «Горячая», это просто распространенное   клише.

«Теплая, с реакцией тактильного  рефлекса», это уже  точнее! Продолжайте...

Ирония ситуации начала таять, как утренний туман под внезапным солнцем. Она исчезала под напором невероятной, почти детективной сосредоточенности, с которой они оба вдруг погрузились в этот «исследовательский» процесс. Он наблюдал за ее реакциями, она  за его. Но в этом наблюдении было что-то уже  другое...

Когда он, наконец, повторил ее жест, коснувшись ее руки, Софья вздрогнула не от неожиданности, а от того, насколько точным и… осознанным было это прикосновение. Он не хватал, не сжимал. Он ее сейчас изучал. Изучал текстуру ее кожи, реакцию, ее легкую дрожь. И в этом не было ничего оскорбительного. Это было невыносимо даже интимно...

— А теперь, — прошептал он, наклоняясь ближе, — вопрос из Вашей же рукописи. «Губы впились в уста». Проверяем эту  некорректность?

Его губы коснулись ее губ. Не «впились». Сначала просто коснулись. Сухие, мягкие. Он отступил на миллиметр, оценивая это, словно дегустатор вино.

— Замечание подтверждается, — пробормотал он, и его дыхание смешалось с ее дыханием. — «Впились», это очень агрессивно и неточно. Это фаза давления и адаптации…

Но тут что-то в его научном докладе дало трещину. Он неожиданно  замолчал.

Его губы снова нашли ее, но уже не для проверки какой то очередной гипотезы. Это был медленный, тщательный, дотошный, почти  исследовательский поцелуй, который перестал быть исследовательским где-то уже на середине.

Он одной рукой аккуратно, с соблюдением всех правил эргономики, поддержал ее за спину, другой коснулся ее щеки. Софья забыла про все протоколы, про всю эту бредовость ситуации. Она реально с охотой отвечала на его  поцелуй, и ее мозг, обычно генерирующий потоки разных клише, выдавал лишь обрывочные, яркие, нелитературные ощущения: «шероховатость его подбородка», «вкус черного кофе», «стук его сердца сквозь рубашку», «мой собственный стук в висках»...

Они разомкнулись, оба дыша неровно. В комнате стояла тишина, нарушаемая только далеким городским гулом...

— И… — Григорий сделал шаг назад, поправил очки, которые съехали на кончик носа. Его голос снова пытался быть ровным, но давалось это ему уже  с трудом. — И седьмая глава. С блузкой. Проверяем сложность деструкции застежки?

Он протянул руку к крошечной пуговице на ее шее. Его пальцы, такие точные и уверенные за клавиатурой, сейчас даже немножко дрожали. Он ее не дернул. Он медленно, сконцентрировавшись, стал проталкивать маленький шарик пуговки  через петлю. Это заняло целую вечность. Каждое микро-движение, каждый шорох ткани, каждый его сбившийся вдох были оглушительно громкими. Наконец, пуговица расстегнулась. Платье слегка сползло с плеча...

— Вывод, — голос Григория был тихим и почти глухим. — Одна рука, якобы «в порыве»,   крайне затруднительно это сделать. Требуется либо две руки, либо предварительное расстегивание. Иначе,   повреждение материала. Гипотеза подтверждена!

Софья рассмеялась. Смех вырвался у нее непроизвольно, счастливый и снимающий ее напряжение.

— Боже, Вы и сейчас… с этими  выводами…

— Протокол требует, — сказал он, но в его глазах вспыхнула ответная искра,   не азарта, а какого то  тепла. Настоящего, человеческого тепла. — Но… я предлагаю отложить дальнейшие практические изыскания на сегодня. Требуется… систематизация всех  полученных данных!

Они сели на диван, и он, к ее удивлению, не полез сразу к ноутбуку. Он просто сидел, смотря перед собой, его плечо чуток  касалось ее плеча.

— Так, — наконец сказала Софья. — Обратная связь. Как автор… я отмечаю несколько реалистичных деталей. Реакция зрачков. Дрожь в руках. Вкус. А еще… паузы. В книгах их никогда нет. Всё происходит в непрерывном потоке. А в жизни  есть паузы. Неловкие. Забавные. Но очень важные! Как у нас сейчас!

Он кивнул, достал блокнот и сделал запись:

—  «Пауза. Нелинейность процесса. Важный элемент достоверности».

— Согласен и с этим. Ваше субъективное впечатление? По десятибалльной шкале эффективности? — Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то сейчас уязвимое. Этот бесстрастный редактор спрашивал у нее оценки?

Софья подумала. Она думала не о технике, а о том смущении, которое сменилось сосредоточенностью, а затем  чем-то другим. О том, как его «исследовательский» подход вдруг сделал каждый момент бесконечно замедленным и даже  очень значимым...

— Восемь, — сказала она. — Минус два балла за излишнюю Вашу  вербальную активность в этом  процессе!

Уголки его губ снова дрогнули. Почти улыбнулся...

— Принято к сведению. В следующий раз,   меньше надо этих терминологий!

«Следующий раз»?

Слова эти повисли в воздухе. Они оба поняли, что этот абсурдный договор перестал быть просто договором. Он стал каким то  мостом. Странным, шатким, нелепым, но мостом все же...

По дороге домой Софья проверила телефон. Пришло сообщение от него. Не длинный отчет, а коротко:

— «Образец №1 (поцелуй): субъективная оценка — 8.5/10. Причина: неучтенный фактор спонтанной растерянности (вкус, тактильные ощущения). Требует дальнейшего изучения. Г. »

Она улыбнулась, глядя на экран. А потом села за компьютер и открыла свою тринадцатую главу. Стёрла старую строку. Написала новую:

— «Он коснулся ее губ сначала легко, почти вопросительно, давая ей время отшатнуться. Она не отшатнулась. Тогда его поцелуй стал настойчивей, но не грубее, он был точным, как его собственные правки на полях. В тишине комнаты был слышен лишь шорох их дыхания и далекий гул города за стеклом. Она почувствовала, как по его руке, лежащей у нее на спине, пробежали мурашки, и поняла,   эта деталь никогда не попадет ни в один ее роман. Она была слишком желанной для ее самой».

Это было уже намного лучше. Настоящее и проверенное уже,   оказалось куда интереснее какого то  выдуманного совершенства...

Продолжение следует...