Жизнь Петюни, его любови и размышления. Рассказ про любовь

Жизнь Петюни, его любови и размышления

1. Нежно и аккуратно

«Петюня, вставай, поздно уже, завтрак готов», — мать легонько треплет его по затылку, а он в ответ мычит неразборчиво что-то вроде угу, давая знать ей и себе, что проснулся, но минуту-другую еще полежит, сегодня ведь воскресенье, он дома, в своей крошечной комнатушке, а не в общаге, где еще пятеро пацанов, которые ему осточертели, воскресенье, и на занятия, которые осточертели не меньше, тащиться не надо.

Но это будет лишь завтра. Сегодня только суббота, и домой еще надо добраться. И тогда он, когда мать, разбудив, двинет на кухню, оторвав от рулона длинный шмат туалетной бумаги, обмотает ею и, вспомнив огромный Павлушин, будет дрочить, пока не задрожит, а бумага не взмокнет, и тогда он вытрет начавший опадать.

Сам Петюня коротко русоволос, тонок в кости, узколиц, в плечах не слишком широк, высокоголос, внизу на иной вкус слишком уж часто тверд и упруг, ростом не впечатляющ и, скажем правду, не слишком казист.

Павлуша — почти двухметровый сосед по комнате, один из пятерых, самый большой, самый младший по возрасту и самый бесстыжий. Спит голым и голым расхаживает перед сном и вставая, зная, все пять пар глаз не могут оторваться от могучего голого тела, которое он очень любит, беспрестанно поглаживая.

Все в кроватях, с головою укрывшись, насмотревшись на Павлушину мощь, дрочат втихомолку, кроме Петюни, который страшно стесняется, и самого Павлуши, виновника торжества, который, не стесняясь, дроча, соответствующим стадиям дрочки звуки разные издает, вплоть до финального извержения чувств, в неясном хрипении выражающегося бурно и радостно.

У могучего Павлуши не только толстый и длинный, но и дюжие яйца, свисающие почти до колен. Своей гроздью Павлуша очень гордится, часто моет ее под краном у всей комнаты на виду. Остальное, душ и уборная, на весь этаж в конце коридора. В уборной кабинки, хотя без запора, но дверь можно прикрыть и рукою держать, когда срешь, чтоб не вломились. В душе в кабинках двери наверняка были когда-то: петли остались, но теперь их нет, так что, если охота мыться, то у всех на виду.

Петюня многих голыми видел. На больших мускулистых, на него не похожих, у него вставал, как пелось про рабочий народ, поднимался. Потому был осторожен, как бы по морде за интерес к голым пацанам не схлопотать. У них в колледже, где уже второй месяц учился, были пидоры западло.

Может, у него и на голых девок стоит, этого Петюня не знал: ни одной голой не видел. Порно не в счет. Так что про себя Петюня не знал, кто он и что он, но то, что с мужиками или пацанами постарше охота потрахаться, а под такой, как Павлушин, не без страха подставил бы свой тощий зад, в том давно сомнения не имел.

Только с кем? Только как? Не раз в мыслях, оставшись с Павлушей наедине, смело к нему голому подходил, смело брал в рот его толстый и длинный, а руками лапал свисающее почти до колен и долго-долго мял-и-сосал, пока его всего, тоже голого, Павлуша с ног до головы белесым не обрызгивал, после чего и его отросток брал в рот и его маленький мешочек лапищей своей обихаживал, пока Петюня в ответ малофьи немножечко не добавит.

От таких смелых мыслей Петюня чувствовал могучий прилив: на голого Павлушу смотрел гораздо дольше и пристальней остальных, яйца его набухали, отросток вытягивался и, приподнимая трусы, вверх устремлялся.

Остальные занимали Петюню поменьше, но, когда Павлуши не было в комнате, внимательно всматривался и в других, которые, однако, при всех трусы не снимали, а остальные пацанячьи места его интересовали не в пример меньше, чем гениталии.

Это слово Петюня услышал недавно, обходясь раньше другими, и очень жалел, что в разговорах не было повода его применить: в известных поговорках и идиомах употребления не имело. Не скажешь ведь «иди на гениталии», или «гениталии его знают». За такое можно и по гениталиям коленом от товарища по учебе запросто схлопотать: харе, гомик, вы*бываться.

Пока Петюня будет вставать, писать и умываться, отчим будет заканчивать фирменное пюре, тщательно разминая сваренную картошку, добавляя масло и молоко: не жидко, не густо, вот, в самый раз. Степень готовности определял ему одному понятным единственным способом, проворачивая в готовом пюре ложку вокруг себя. Вся семья, Петюниной сестренки, дочери матери с отчимом, не исключая, к пюре отчимовой густоты привыкла давно и навсегда, без него воскресный завтрак не представляя.

Петюня, впервые уехавший из семьи, по всем, даже по отчиму сильно скучал. Отца Петюня не знал, в сознательном возрасте ни разу с ним не встречался. Зато отчим был перед глазами всегда. Пару раз Петюня, когда переодевались в кустах у реки, его видел голым. Он Петюню не поразил, хотя его гроздь была и увесистой, и привлекательной. У Петюни при виде ее прыгнул, но тут же, наверное, от испуга увял.

Интересно, что бы сделал, если б заметил? Улыбнулся? Усмехнулся? Подошел бы потрогать? Подрочил Петюне, чтобы спустил? Думал-думал Петюня, гадал, но не додумался ни до чего, не догадался. Тогда же прыгнула в голову мысль, шальная и несуразная. А если, как-нибудь, когда они только вдвоем будут дома, подойти к отчиму, штаны с трусами спустить, выставив свой торчащий — возьмет в рот, отсосет или нет? Если нет, расскажет матери, что сын ее пидор, или все останется между ними? Ответов не было, и он часто думал об этом, по воскресеньям перед пюре залеживаясь в кровати.

Но сейчас вопрос в том, сможет ли завтра в кровати своей залежаться. Сегодня, как и все время, как начал учиться, после субботних занятий отправился на вокзал, три часа электричкой — и дома. Были деньги, билет покупал и ехал спокойно. Не было — три часа как на иголках: при появлении контролеров надо было действовать быстро по обстановке, или в другой вагон убегать, или сквозь них пробиваться. Хорошо, если бабы, от мужиков так просто не убежишь. Впрочем, и бабы попадались такие, что не прорваться. Пока Петюне все с рук как-то сходило. Три раза ездил он без билета. Два раза в другие вагоны удалось убежать, один раз сквозь контролеров прорвался, одному успев по ходу даже нагло яйца полапать.

Раз на раз не приходится. Сегодня на билет деньги были, хотя, конечно, тратить их жалко. Подойдя к вокзалу, на табло поглядев, с горечью понял: потратиться на билеты, если придет такая охота, никак не получится. Электричку, как нередко случалось в последнее время, в последний момент, перед носом, не предупредив заранее, отменили. Вследствие чего замаячила перспектива на воскресенье остаться в общаге и слушать ночью привычно, как храпят, сопят и пердят пацаны, которым домой добираться было куда дольше и дальше, чем Петюне-счастливчику.

Последнее, что оставалось — шанс почти безнадежный — дождаться проходящего поезда и упросить проводника за деньги на электричку, без билета до следующей остановки его довезти.

Еще ни разу Петюня вариант этот не пробовал. Конечно, можно было купить на поезд в кассе билет, только стоил он по Петюниным возможностям непомерно. Не пытаться? Не пробовать? Возвращаться в общагу, позвонив по пути, что не приедет? Или попытка не пытка? Тем более теперь некуда торопиться. А завтра вместо пюре с селедочкой и лучком в подсолнечном маслице с мамой, сестренкой и отчимом, что-то купив, целый день жрать всухомятку.

Трахнув мысленно чью-то ни в чем неповинную мать, пошел на перрон. Поезд как раз подходил. Петюня оказался в самом хвосте. Никто не вышел, никто не вошел. К усатому проводнику одна за другой подкатили девицы, он их решительно шуганул. Если этих не взял, мне ловить нечего, зло подумал Петюня. На перрон только один, девиц шуганувший, из всех проводников и спустился. Остальные стояли в дверях, эту замухрышкину станцию презрительно игнорируя, чтобы в нужную минуту флажком просигналить: все в порядке, поехали.

Петюня знал: в иные минуты думать надо поменьше. Руководствуясь этим правилом, самим и придуманным, быстрым шагом, почти бегом направился к усатому проводнику, тем временем поезд тронулся, перрон, как пелось, остался, проводник — и слова не успел Петюня сказать — широкой ладонью худой зад подтолкнув, втолкнул в вагон и вслед за ним, всем могучим телом сзади к его тщедушному прислонясь, широко и могуче вломился.

Еще пара легких толчков в спину и в сраку — сидит Петюня на синем диванчике, без единого слова снаружи запертый в купе проводника: «Сиди тихо. Скоро приду».

Что еще оставалось? Бегать? Орать? Ну да, тут далеко разбежишься. Орать — доораться до контролера? Выбора не было. Оставалось проводника, страшно его удивившего — денег за риск с такого не поимеешь — дождаться. А пока рассматривать купе: все прибрано, чисто, как-то очень обжито, глядеть в окно, пейзаж узнавая, или — на соседнем диванчике в головах постели выглядывал из-под подушки разноцветный журнальчик. Подумав немного — рассматривать купе и следить за пейзажем поднадоело — из-под подушки его аккуратненько выудил, стройности постели не нарушая, развернул и застыл.

Журнальчик был тот еще. На охотника зверь прибежал, подумал Петюня мудро-народно, разворачивая и к фривольности картинок голо-мужских во всех подробностях соития припадая, силу собственную постигая: вот-вот свергнет оковы, трусы нахрен порвет, словно весенняя вода зимние льды, прорвет штаны, берега затопляя.

Под форменным кителем проводника, как оказалось, билось горячее сердце, а под брюками мощная гроздь гениталий яростно набухала. Усатый оказался мужиком милосердным. Долго ждать не заставил. Открыв ключом дверь, изнутри тотчас закрыл. Присел, слова о контролере и что рискует произнося, придвинулся ближе, руку положил на плечо, другую сначала на колено пристроил, потом, подобно коварному контролеру, стал по ноге вверх пробираться, пока, полапав бедро, на набухшую гроздь не наткнулся, после чего отрывистые слова произносить перестал: губы, язык были заняты поцелуем, а рука внутрь трусов пробралась, после чего он вздернул Петюню во весь его рост невеликий уже со спущенными штанами-трусами, рот Петюнин стояк обхватил и, щекоча усами, начал, как пацаны говорили, его фаловать.

И тут случилось ужасное. То ли вагон дернулся слишком резко и неожиданно, то ли еще какая напасть, но Петюня, свое первое половое сношение совершая, отчаянно опозорился, не дав партеру своему разогнаться: задрожал, колени его подогнулись, весь затрясся и, бурно брызнув, спустил.

У проводника было все наготове. Откуда-то мигом взялось полотенце, которым он свое лицо и все забрызганное Петюнино тщательно вытер. Тут же явились успокоительно ободряющие, словно заранее приготовленные, слова. Ошеломленный Петюня был ласково и нежно от остатков одежды освобожден. И перед его глазами, заставляя их сфокусироваться, явился голый с внушительной гроздью, даже Павлушину превосходящую, его спаситель, учитель, партнер и многое еще, если свежей головой хорошенько подумать.

На это как раз времени не было. На скором до его станции езды час с небольшим, всех-то делов. Из Петюниной головы это обстоятельство, выпав, исчезло, но проводник как человек ответственный при исполнении должен пассажира до нужной станции в целости и сохранности, правда, уже не целкой доставить, потому, пацан, ложись попочкой вверх.

Петюнины глаза от страха и нетерпения округлились, в них, вытесняя купе, пейзаж и все на свете, вплыл, словно неизбежность, словно судьба, усатый спаситель, который нежно, аккуратно, настойчиво, робких возражений не принимая, вдвое Петюню сложил: пятки поближе к ушам, к неизбежному попочку в мелких прыщиках предуготовляя, темнеющий анус свету божьему приоткрывая.

Неведомо откуда в ту же секунду тюбик со смазкой явился, сперва языком вход в пещеру Алибабы обработав, затем смазав, проводник аккуратно и ласково — целку ломать есть дело ответственное — ввел чуть-чуть, осторожненько и, поигравшись в меру, но досыта, в попку Петюне спустил, свежим откуда-то взявшимся полотенцем себя и новообращенного, готового отныне к сношениям мужским половым, тщательно вытер, с постели поднял и, показав на часы — было до минуты рассчитано — сказал: одеваться.

Утром, когда отчим пюре маслом и молоком, тщательно перемешивая, заправлял, думая, посыпать мелко нарезанным укропом или оставить как есть, мать Петюню будила, себе и ей он ответил: угу, после чего, припомнив вчерашний позор, достал туалетную бумагу, оторвал, обмотал, и, стараясь продержаться как можно дольше, дрочил, а кончив, явственно в попочке приятное волнение ощутил.

Полгода Петюня домой ездил бесплатно и быстро. Многому научился. С каждой поездкой все меньше и меньше позорился, а проводник все крепче лапал его незагорелости и все глубже и глубже входил, Алибабу ублажая. Эякуляция, это слово Петюня долго учил, была у обоих бравурной, как «Прощание славянки», которым в те дни стало модно озвучивать отправление поездов. Увы, все в мире конечно, как сама жизнь. Когда искомого Петюня с проводником совершенства достигли, того на другой маршрут перевели.

Покрутившись, помаявшись неделю-другую, Петюня, как-то оставшись с голым Павлушей наедине, дверь в комнату заперев, голым разделся. С минуту поглядев друг на друга, они оказались в постели, и Петюня, дав свой девственнику Павлуше поласкать, пососать, перевернул того огромной сракою вверх, смочив языком и заготовленной смазкой помазав, целку ломая, ввел нежно и аккуратно.

2. По Чехову

Любовником Павлуша оказался жутко ленивым. Поначалу Петюня попробовал себя в роли, в которой в проводниковом купе подвизался, но Павлуша заставил сменить амплуа. Он пластался лягушкой, в стороны руки и ноги разбрасывая, сраку навстречу Петюниному вожделению в полное пользование предоставляя.

Не сразу, но новая роль Петюне понравилась. Во-первых, в любви с проводником безоговорочное доминирование старшего слегка угнетало, хотелось вставить и свой пятачок, свой скромный мазок в общую картину добавить. Во-вторых, с неучем Павлушей, к тому же желанием учиться отнюдь не горевшим, ответственность целиком легла на него. Слегка с ней пособачившись, не без того, он стал Павлушу, как мог, учить искусству любви, проводник говорил, это выражение поэта еще древнеримского, а когда учишь, учишься сам, это уже кто-то из преподавателей колледжа говорил.

Короче, Петюня, заставляя Павлушу-лентяя хоть сколько-нибудь пососать, пошлепав по жопке и животу, ставил того в разные позы, укладывал, что тому нравилось больше, и боком и на спину, входил в него, прыгал, его небольшой и не толстый оказался в науке заднепроходной любви удачливо убедительным, так что Павлуша ерзал, стонал, причмокивал, порой понукал: сильнее, живее, иногда без помощи рук своих или Петюниных даже кончал.

Одно было плохо. Моменты для этих уроков, не лекций, но занятий сугубо практических, надо было ловить, для чего они иногда с занятий сбегали. Но это грозило серьезными неприятностями, и часто делать было никак невозможно. А их юные потребности требовали взаимоизлияния чувств и малофьи почти ежедневно. Иногда даже, бывало, только встанут, подмоются, как снова тянет в кровать — новую позу испробовать. К тому же, учитель, в котором проснулось педагогическое призвание, ощущал необходимость и даже жажду не только с Павлушей таланту своему приложения.

Где и с кем? С каждым днем вопросы мучили все сильней. Несмотря на облом с проводником, Петюня каждое воскресное утро пюре с маслом и молоком, селедочку с постным маслицем есть продолжал наряду с неустанными попытками вернуть бесплатный проезд.

По субботам прохаживался вдоль состава заветного, натянув самые короткие, самые обтягивающие, чтоб выпирало, самые цветастые, чтобы взгляд привлекало, самые дорогие шорты свои, из которых росли почти безволосые ноги. Проводников то не было вовсе, одни проводницы, то какие-то жутко совковые, не подозревающие, что пацан может быть слаще самой сахарной бабы. Никто не окликал. Никто на огневые взгляды в упор не желал или не осмеливался откликаться.

Павлуша поднадоел. С новым пацаном замутить? Где — в кустах неудобно и можно попасться. С кем — это главное, так можно нарваться, что потом всю оставшуюся жизнь будешь лечиться, мечтая сдохнуть скорей, чтобы не мучиться.

Ездил Петюня по-прежнему в электричке, то за деньги спокойно, то ерзая, боясь на контролеров нарваться. Направление было не бойкое, к тому же ездящие на работу, с работы по субботам дома сидят, по хозяйству колотятся. В магазины в город ездить давным-давно перестали. Так что обычно на скамейке в электричке, как один из преподов говаривал, сработанной еще в Риме рабами, Петюня вольготно размещался один, можно даже прилечь, но этого, неприличным считая, никогда себе не позволял.

Так что очень удивился, когда мужик незнакомый подсел. На вид вроде бы работяга, но раскрыл рот — непохоже. Не старый, не молодой, одет по моде, но как-то небрежно. Словом, одни непонятки. Пока Петюня взвешивал, соображал и оценивал — в колледже говорили, что у него аналитический ум — мужик за хвост кота не тянул, полез с разговорами: кто, откуда, где учится, как условия в колледже, есть ли девушка и все такое.

Петюня, будучи слегка настороже, разговор поддерживал: езда в электричке особенно осточертевшим маршрутом — жуткая скукотища. К тому же никогда ведь не знаешь, где выиграешь, где проиграешь.

Отвечает он на вопросы, а в голове уже крутится, как мужик, соблазнив, его раздевает, как попочку лапает, как нежно промежность ласкает, как вводит палец, как щупает, раздвигая и проверяя, легко ли будет войти, как поворачивает к себе и, прежде, чем взять ствол его в рот, залупой любуется, лизнет языком — и посмотрит, лизнет — и посмотрит, как яйца обхватывает, словно проверяет, крупные или так, мелочь пузатая, как — и так далее совсем не торопливо, мужик — не пацан желторотый, но без промедления: в первый особенно раз, может, пацан вовсе девственник, в первый раз до заветного спуска — и последним может он оказаться — еще надо добраться, в попочку или же в ротик, губы красные, словно накрашены, и полные, словно у негра, хотя так нельзя, оскорбительно, правильно: чернокожего, как будто не все это едино.

Думает так про себя Петюня, соображает, сладострастную картину рисует, можно и не описывать, что у него под дорогими, цветастыми, в обтяжку, короткими происходит. Атомный взрыв перед такой юной эрекцией — семечки, сущие пустяки.

Мужик тем временем за выражением не только лица наблюдает, больше его состояние дорогой короткой бугрящейся цветастости занимает.

Все — просто по Чехову. Об одном герои базарят, другое думают, третье творят.

Мужик, выяснив, что у Петюни девушки нет и не было раньше, ободренно двигает дальше, интересуется физическим воспитанием в колледже: чем занимаются, есть ли душ и такое всякое прочее. О чем мужик думает, догадаться не трудно, план давным-давно разработан, как в старину говорилось, отчим повторял это частенько, за работу, товарищи!

Тем временем мужик с государственного на личное ободренно сворачивает.

Мол, как твои мускулы, качаешься, можно потрогать? Не услышав ответ, пожимание плеч по-своему истолковав, протягивает руку — не сразу туда! — к бицепсу, кивает головой не слишком определенно, то ли да, то ли нет, то ли хорошо, то ли не очень, интересуется, по сторонам оглянувшись, а как на ногах, рука уже тянется, и не к щиколотке какой, не к икрам и не к коленкам, а, сами понимаете, повыше, вроде еще нога, а может, уже и бедро с внутренней многообещающей стороны, и, слегка там задержавшись — быстрый изучающий взгляд на лицо и по сторонам — как там у борцов, совершает захват, легко так, непринужденно, будто случайно, упиваясь победой, однако не окончательно бесповоротной, впереди вероятны еще осложнения, но нет преград, которые не взял бы русский солдат, правда, никогда нигде мужик не служил и не собирался, но это неважно.

Станции следования, остановки и лапающие руки Петюня отслеживает внимательно, взвешивая, как на предстоящее предложение лучше ответить, приходя к выводу: в зависимости от заявленных мужиком времени, места и других немаловажных условий. Руку при этом он не отталкивает, она уже в трусы пробралась и там ласково путешествует, намекая, пора перейти к следующему этапу славно завязавшихся отношений.

Вербальный этап короток и для обеих высоких договаривающихся сторон очень даже приемлем. Сходят вместе на остановке за две до Петюниной. Перед тем самым можно и рюмочку. Можно и после. Можно и не по одной. После он отвозит Петюню домой, остановится там, где он скажет, раз не хочет к самому дому непредвиденным транспортом подъезжать. Дома у него сейчас никого, зовут его Спиридон, как тебя, парень, зовут, гондоны, инструмент между ног, смазка, все в полном ажуре.

Сказано — сделано. Был уверен Петюня, со Спиридоном — экое имя! — вернется к купейному амплуа. Ан нет! Петюню это, несколько удивив, не расстроило. Все позы, с Павлушей изученные, испробовал, новообретенного партнера мастерством своим удивляя: когда, малец, успел, где, у кого научился?

Петюне не терпелось похвастаться, новоуслышанное слово автодидакт употребив. Но промолчал. Постеснялся.  

Если проводника первой любовью считать, то Павлуша второй получается. Но Бог любит троицу!

Третья любовь между делом рассказала Петюне о великих, которые, как они, любят мужиков и пацанов, чем здорово подняла его самооценку: мол, не бзди, пацан, и мы с тобой о-го-го. Оказалось, сам великий полководец Александр Македонский любил барать пацанов. Таких, как я, слушая Спиридона, думал Петюня.

Особенно польстило, что величайший в мире композитор Чайковский, на улице имени которого он жил с матерью, сестрой, отчимом и прекрасным пюре в воскресенье на завтрак, как и он, был пидор и гомик, с ним всегда жил любовник, который Петюне Чайковскому в попу засаживал, и даже, говорят, совсем юного пацана из царской семьи заимел, на пароходе с ним по Волге катался.

Тут Петюня, зажмурившись от поразившей картины, себе ясно представил. Голенький пацаненок с длинным худым розовеющим вставляет его в огромную темную волосатую сраку великого композитора. От этого видения едва он не кончил, а в ушах рояль первым знаменитым концертом радостно, мощно, весело зазвучал, загремел, настроение и самооценку до невиданных высот поднимая, заставляя себя, Петюню, почувствовать любовником великого композитора из царской семьи.

С тех пор Петюня всячески великими пидорами интересовался, прознав о каком-то великом, радовался, будто тот его родственник, друг или хотя бы знакомый, и, напав на портрет, представлял, как с ним в постели танцует, по изображению угадывая, как с гением прыгать: на нем или под ним, а может, как он, тот любит и когда он, и когда его, таких случаев много, как глубоко погруженный в тему Спиридон утверждал.

Спиридон оказался мужиком неплохим, прижимистым, но понятливым. После каждого раза денежку Петюне давал, не большую, но все же. Почти каждую субботу встречались. Петюне этого было совсем недостаточно. Так что уроки с Павлушей продолжались, как прежде. Хорошего парня зачем обижать?

Первым делом, разбогатев, решил Петюня прибарахлиться: купил так необходимые в жизни коротенькие и узкие шорты, понятно, цветастые, трусики разных цветов и моделей — чтобы было приятно снимать, попочку и гроздь спереди с огромным удовольствием обнажая, маечек с надписями — летом подмышками волосатыми потными и пахучими щеголять.

Словом, жизнь Петюни наладилась. Стал мечтать даже о папике, как таких мужиков Спиридон называл, себя к ним не причисляя. Да таком, чтобы машина, квартира, за бугор поехать, да не в Турцию, а в Европу, в Париж или в Лондон, а лучше и туда, и сюда, по пути еще куда-то заехав. И там, в роскошном отеле новокупленными шортиками щеголять, бугрящейся гроздью своей взгляды приклеивая.

А главное, мечталось Петюне, папик в жизни пристроит. К такой-то матери колледж, толку от него ни хрена, сделает его порноактером или менеджером каким, или еще что для него сочинит.

Воспоминаний пока у Петюни было не много. Они мечтать ему не мешали.

На мечты о папике, да на великих, когда день-два перепихнуться не удавалось, Петюня сладко дрочил. И каждый раз из него целая лужа выплескивалась. Чего-чего, а малофьи у Петюни было хоть отбавляй. Вот он ее, ха-ха-ха, с Павлушей, Спиридоном и самим собой отбавлял.

А вокруг базарили, думали и творили по Чехову. Но его это не никак не касалось.

3. Аромат счастья

Но то, что Павлуша пацанку завел, ходил с ней у всех на виду, не стесняясь, слова ему не сказав, его очень касалось. В постели стал еще неповоротливей и ленивей, так что большого кайфа с ним Петюня уже не испытывал. Приелось в большую Павлушину сраку пихать. Раньше тот хоть немного ртом и руками его заводил, а теперь разделся — лег — подставил — вытерся — оделся — пошел. Наверняка трахать пацанку: ростом в Павлушину половину, а в ширину — пожалуй, что треть. Попка с Павлушин кулак. И как свой громадный втискивает ей между ног? Как бы чего не порвал.

При таких обстоятельствах стал Петюня в начавшийся второй год учебы от своей второй по счету любви медленно отдаляться.

Вопрос был — куда? Ответ — в сторону папика. Но где они водятся? И как бы тут не нарваться. Мало ли ненормальных. Садюг всяких и других извращенцев. Спиридон рассказывал, что есть такие, любят, когда на них ссут, и такие — что срут. Это Петюне было противно. Он и ссать и срать предпочитал в одиночестве, хотя не раз видел, как в туалете, рядом пристроившись, кося глаза, зыркают на его, струю извергающий.

Туалетных знакомств он избегал. Решил, что раз папик, должен быть очень культурным. Стал последние теплые дни в шортах, хотя и было прохладно, возле театра прохаживаться, может быть, клюнет. Но сколько ни ходил, кроме ханыг никто не встречался.

Петюня от неудачной ловли на себя-живца приуныл. Со Спиридоном отношения тоже, в обыденность превратившись, стали потихонечку угасать. Встречались, но реже. Денежку давал, но поменьше. Подставлял, но трусы спокойно снимал, не то, что раньше рывком, рискуя порвать. И у него не так, как раньше, когда при одной мысли о том, что у Спиридона там, под трусами, выпрыгивал, теперь ручками и языком надо было тому немало сперва поработать. И вроде не так много времени друг друга они ублажают, а уже приелись, поднадоели.  

В таком угрюмом настроении жил Петюня, зыркая внимательно по сторонам на улице, даже в колледже и в электричке, в которой со времени встречи со Спиридоном ездил спокойно, с билетом. Хоть понимал, что там, где ошивается, сроду папики не водились и не заведутся, а все, дурак дураком, надеялся, даже аппетит потерял.

— Что не нравится? — отчим, увидев, что Петюня пюре не доел.

— Нет, что вы. Просто нет аппетита.

— Что случилось? Влюбился? — и к уху наклонившись, — что не дает?

Ничего не ответив, встал Петюня из-за стола, решив пойти погулять. Все равно делать нечего. Лучше развеяться.

Куда в их поселке идти? Кроме пруда в парке и некуда. Туда и пошел. Когда-то, очень давно, рассказывали, в нем плавали лебеди. Один лебедь белый. Другой лебедь черный. Теперь здесь плавали пластмассовые пустые бутылки и не боящиеся гнилой водой заразиться чокнутые или по пьяни. И тех, и других в поселке было навалом.

То ли сам пошел. То ли судьба, в нее верил Петюня, его повела.

Немного не дойдя, встретил группу с утра поддатых орущих парней, машущих руками и разгоряченно что-то на ходу обсуждающих. Прошел мимо, стараясь не оглянуться. Хрен знает, как такая шпана на его шортики отреагирует. Услышал: заметили. Но ничего, пронесло, куда-то или откуда-то торопились.

Через минуту выяснилось: откуда-то.

У кустов, на подстилке, расстеленной на песке, сидел пацаненок и размазывал по лицу кровь, слезы и сопли.

— Ты чего? Кто тебя? — показал в сторону встреченных, — и за что?

— Ни за что. Так просто.

— Иди умойся, — тот, как робот, покачал головой.

Петюня поднял, под мокрые волосатые подмышки пацана подхватив, потащил упирающегося, закрывающего побитую морду руками к воде, где, как маленького, наклонил и, плеснув несколько раз, вымыл осторожно и аккуратно. Ничего серьезного. Разбита губа. Под правым глазом нальется синяк.

— До свадьбы все заживет.

— Как на собаке.

— Так за что?

— Я подсматривал.

— За ними?

— Ага.

— Когда переодевались?

— Ну да.

— И какие у них? Большие?

— У одного. У остальных обычные. Так себе.

Так они познакомились. Пацана звали Ваней. Все главное друг о друге они сразу поняли и продолжили, не напрягаясь и не выдрючиваясь: рыбак признал рыбака, так что не хрен из себя целку ломать.

— Болит.

— Не очень. Не страшно.

Подошли к подстилке и, взяв ее и Ванины вещи — он был в одних облегающих плавочках — пошли, не сговариваясь, искать местечко укромное, от чужих глаз как можно подальше. Минут через пять такое им приглянулось: крошечная полянка, со всех сторон деревья, кусты, так что, лежащих, их никто не увидит.

Как пелось в старинной песне, пять минут — это ого, много можно чего натворить. За эти пять минут, идя бок о бок и поглаживая Ванюшины спину и попочку, Петюня узнал, что живет тот здесь же, в поселке, только ближе к заводу, который лет пять как закрылся, а раньше, отравляя окружающую среду, жутко на всю округу вонял. Узнал, что Ванюшу били за то, что гомиком им показался, раз в таких плавочках на виду трудового народа в воскресный день, трудящихся соблазняя, у пруда загорает. Узнал, что Ваня ни гомиком, ни пидором себя не считает, что у него встает не только на пацанов, но и пацанок, что он и на тех, и на других дрочит почти каждый день, но ни с кем еще не был, значит он целка.

За эти пять минут, подбадривая, Петюня ему рассказал и про Александра Македонского, и про Чайковского, и про себя, и про любови свои, и про то, что он может как подставлять, так и вставлять. Спросил, что Ванюша желает. Сказал, что не знает, но хотел бы вначале поцеловаться и обязательно с языком.

Эти пять минут оказались в их начинающейся общей жизни очень и очень важны. Устроившись на подстилке — Петюня, проанализировав ситуацию, решил события не торопить — Ванюша в плавочках, почти голенький, а Петюня в полном пляжном прикиде: шорты и майка, они, внимательно призывно друг в друга вглядевшись, рты приоткрыв, сблизились и — губы в губы, язык к языку — обнявшись, стали один в другого яростно проникать. Руки от ртов не отставали. Петюня первым, Ванюша за ним, лаская, шарили в интимных местах, вслед за чем Петюня, плавочки с Ванюши стащив, ввел ему в рот, и тот стал, причмокивая, сосать нетерпеливо и жадно, словно младенец, дооравшийся да сладенькой цыци.

Почувствовав, что Ванюше невмоготу, Петюня по-быстрому, стащив с себя все, перевернул его на живот и раздутой гроздью навис, рассматривая Ванюшину чистую без единого прыщика попочку — таких еще не видал — и, смазав слюной, стал готовить целочку к желанному неизбежному. На долгие приготовления времени не было. Едва Петюня, слегка надавив, кончиком в пещерку Ванюшину стал проникать, тот затрясся и кончил, подбрасывая баравшего, словно застоявшийся конь, вырывающийся на свободу.

Не став больше в попочку проникать, Петюня в промежности Ваниной дал своему разгуляться. Они еще слегка повозились, ласкаясь, поцеловались и, трусы натянув, изгваздавшись в смешавшейся малофье, быстро, пока не засохло, пошли в пруду умываться.

Так началась четвертая по счету любовь, которая оказалась второй в его сексуальной практике проломленной целкой. В отличие от первой, почти двухметровой, она была одного роста с Петюней. В отличие от первой ленивой большой Павлушиной сраки прыщавой, эта была маленькой, нежно розовеющей от самых легких шлепков, которыми Петюня любил награждать ее в самом начале соития, сразу же после долгих, продолжительных поцелуев, которые, казалось, Ванюша любил даже больше самого извержения. Все в нем было небольшое, уютное, розовеющее и застенчивое. Глядя на них, рядом стоящих, можно было сказать, что Петюня года на два, а то и больше старше Ванюши. На самом деле Ванюша на целый год Петюни был старше.

В отличие от целки номер один, Ванюша всему учился с большой охотой и ужасно стремительно. Встречаться они могли только, когда Петюня домой возвращался. Вечером в субботу. Второй раз в воскресенье. За несколько уикендов они перепробовали все позы, которым Петюня любовника своего научил, и стали совместно новые придумывать, дойдя до такой акробатики, до которой ни с кем из предыдущих любовей Петюне наверняка никогда б не добраться.

А залупу Петюнину Ванюша лизал так восхитительно, что он не раз только от языка и кончал, забрызгивая белесым Ванюшин рот, и он сглатывал, облизываясь, Петюнину кончу. Еще, в отличие от остальных, Ванюша обожал нюхать подмышки. Припадет, между ног торчок, и дышит, сопя, запах пота Петюниного в легкие со свистом вбирая.

Что тут скажешь? Эта любовь предыдущие напрочь, словно дождевая туча, затмила. Встречи со Спиридоном и перепихоны с Павлушей сами собой из Петюниной жизни ушли. Все четвертая любовь, все Ванюша из Петюниной жизни изгнал, несмотря на то что мало было ему двух встреч в неделю, которые теперь у пруда осенью были совсем не такими, как раньше — не разденешься догола, не распластаешься на подстилке, словом, то, да не то.

Но ничего в параллель Ванюше Петюне заводить не хотелось. Аппетит вернулся. По воскресеньям просил добавку пюре. Даже папика — надежду на будущее — искать перестал. А когда подходило, дрочил, вспоминая сладкую арбузную попочку, тугие безволосые яйца, длинный тоненький ласковый, и, конечно же, сочные губы и медово фалующий залупу язык.

К тому же Ванюша оказался поэтом. Видимо, был им и раньше, только дар его спал и после встречи с музой, с Петюней, воспрял, пробудился. Вдохновение теперь вынюхивал не только в подмышках Петюни, но и в паху, в промежности, всовывая нос и глубоко вдыхая испарения Петюниной сраки.

Как-то, надышавшись в субботу вечером, в воскресенье утром после пюре с неизменной добавкой, отчима отчаянно радовавшей, прочитал, в ушко нежно нашептав посвящение: Петюне, любовнику, другу, совратителю и учителю, любимому гомику, пидору гнойному.

Его я нюхал, пар любви вдыхал,

Я был во власти аромата счастья,

Я полз к нему, как к первому причастью,

И причащавший всласть меня барал.

Дрожа под ним, я меч его ловил

Руками, ртом, своею смелой попкой,

О, как он лапал, возбуждая ловко,

Как осторожно он в меня вводил.

Как он мне яйца языком ласкал,

Им дырочку прокладывал для х*я,

Как извивался я, ему восторг даруя,

О, как залупу я ему лизал!

Как он спускал! Горячий водопад

В лицо и в рот как бурно извергался,

«Давно я так, — признался, — не барался»,

И я в ответ: «Ужасно, страшно рад.

Готов всегда подбросить в топку жар,

Мой зад и рот всегда к услугам вашим,

Как только встанет — welcome и обрящем,

Не позабудьте выпустить свой пар! »

Встречи с Ванюшей были подлинным счастьем. И, как все счастливое, они продолжались недолго. Как-то, приехав в субботу, не успев созвониться, узнал от матери, что сегодня сына ее сотрудницы хоронили. Парня убили пьяные выродки. Толпой затоптали. За то, орали они, что он гомик и пидор.

На уши город не встал. Убийства здесь не были явлением чрезвычайным. Тем более убитый был гомик, значит сам нарывался.

Гопотню повязали. Ничего хорошего убийцам не светит. Но парня ведь не вернешь, хоть дважды их четвертуй.

Солнце для Петюни зашло. И казалось, больше никогда не взойдет.

Тьма пала на землю.

4. Во все тяжкие

Мама по-прежнему, словно Ева запретный плод, селедку готовила, разбирала, маслицем заправляла, отчим по-прежнему, словно Бог человека из глины, пюре из картошки, молока и масла творил, сестра по-прежнему на него с обожаньем смотрела, а Петюне жить не хотелось. Как жить может хотеться, когда жизнь уже кончена?

Утром мать его не могла добудиться. Его порция пюре оставалась нетронутой, а разогретое это совершенно не то.

Заболел Петюня русской болезнью. Вроде бы рано. Больно уж молод. Но ужасно ведь больно. Был — не был. И все.

Русская болезнь? Водка? И она, конечно, однако не только. Вот на примере Петюни симптомы. Ничего не охота: ни работать, ни учиться, ни спать, ни есть, ни трахаться, ни дрочить, ни разговаривать — ничего. Отвалите. Не приставайте. Идите на и вашу мать. Такой, понимаете, дискурс. Лично Петюня водку не уважал — не шла, от нее он блевал. Поэтому — пиво. Всегда, в любой день недели, в любое время. Если есть деньги, конечно. Коммунизм отменили, так что и в будущем никто пиво бесплатно не обещает. Если есть с кем — лучше, понятно. Если нет — можно и одному. Из горла и не чокаясь. Если есть с кем, можно сдвинуть бокалы, то есть бутылки. Если скажет за что, за то и выпьем, не слишком задумываясь.

Петюня совершенно отбился от рук. Или это руки от Петюни отбились: не ласкали, не лапали, не фаловали.

В колледж Петюня теперь ходил, хотя тучи сгущались, не часто. Рано утром совсем неохота. А потом и подавно. Несмотря ни на что, жил жизнью вроде бы прежней. Каждую субботу домой. А утром, пюре поклевав, уходил, шел на пруд, на их старое место.

Пока там, на лужайке какие-то цветочки жалко желтели, собирал, под куртку пристраивал, чтобы не видно. И шел на кладбище, к Ване — могилу в первый же приезд отыскал — постоит минуту-другую, вспомнит нежный волосок у соска левого справа и топает обратно, назад. Не хотел, чтобы заметили, потому и настоящих цветов не покупал.

Так и жил, понимая, рано-ли-поздно что-нибудь где-нибудь лопнет, поломается и взорвется. С другой стороны, или шах или ишак, или он сам, мало ли что может случиться. Пока не случилось, выпьем пивка, на скамеечке посидим или на кровати в общаге, неохота вставать, поваляемся.

Раньше, до смерти Ванечки без любви Петюня и дня не мог обойтись. Если не получалось иначе, то рука желание усмиряла. Теперь будто отрезало. Будто Ванечка с собой в могилу его желание утащил. Скоро месяц со дня его гибели — ни одного стоящего стояка. В его-то возрасте. Хоть иди к врачу. Только к какому?

Вот такие вялые и ужасные мысли Петюне, попивающему на скамейке в парке пивко, в давно не стриженную голову приходили. Медленно, больно царапая, приходили и, не слишком задерживаясь, уходили, пустоту в бутылке и в голове оставляя.

Не то чтобы тема совсем от себя Петюню избавила. Хотя с того первого раза в купе времени прошло не так уж и много, Петюня — об этом и мать, и отчим ему говорили — преобразился, из худого заморыша, только очков не хватало, превратился в рослого, мускулистого симпатичного парня. Три сантиметра и пять килограммов добавил — не шутка. Грудь появилась и срака. Гроздь тоже в объеме прибавила. А два сантиметра при стояке — разве пустяк? Раньше только усы и подбородок брил — теперь и на щеках за пару дней нарастала серьезная роща. На ногах, ниже колен наросло, на лобке лес дремучий, непроходимый. Бери — радуйся жизни, такое тело на улице не валяется. Целуй и ласкай, могучий свой из штанов вынимай, бутон сам навстречу раскроется. Хоть ноги подтягивай к голове, хоть раком, хоть на боку — подставляй и ори благим матом, захлебываясь от удовольствия. А нет — входи сам и долби, пока не замокреет от выплеснувшегося белесого горячего, в яйцах за пару дней застоявшегося.

И все было бы так, если б не Ванечка, к которому уже без желтых цветочков — зима! — каждое воскресное утро приходил после пюре, которое начал есть потихоньку, чем мать и отчима успокоил.

Но это дома, а в городе, в колледже, в котором продолжал делать вид, что учится, всё было жутко тоскливо. Павлуша, с которым давно он ни-ни, и тот, хоть, как слон, толстокожий, подошел как-то, спросил: ты чего, хочешь, тебе отсосу или подставлю, не думай, я не забыл, ты пацан классный, только мне больше с бабами нравится, особенно, когда берут в рот, но могу и попрыгать. Он причмокнул губами для пущей убедительности и погладил себя по ширинке.

Петюню такая забота растрогала. От кого, от кого, но от Павлуши такой отзывчивости не ожидал. В ответ его даже поцеловал, но от любви отказался. На слишком далекую дорогу от второй любви и первой целки, им вскрытой, нежные отношения с поэтичным несчастным Ванечкой увели.

Теперь эта дрога вся в прошлом, настоящая совершенна пуста, можно сказать, абсолютно пустынна. Ни сзади, ни спереди — никого, а рядом с ним и подавно.

Сидит Петюня с угрюмыми мыслями в голове, рядом с ним почти пустая пивная бутылка, и смотрит вроде не слишком пьяно перед собой, а видит лужайку, речку, голого Ванечку: стоя на коленях, нежным, ласковым язычком вылизывает Петюне промежность. В какой-то момент, раздвинув попу, вводит отвердевший язык, и через пару минут Петюня сходит с ума: безумно желается, чтобы бесконечную вечность язык Ванюши его в ступор вводил. С другой стороны, внизу все страшно набухло, вот-вот яйца взорвутся, надо выстрелить хоть в рот Ванюше, хоть в попочку, хоть в руку, свою или его.

Но выстрелить не удается, язык Ванюшин не в попочке — в могиле гниет. Из пивной полудремы пивное желание ссать в действительность полутемную, сырую, гнусную возвращает. Поднимается — скамейка под фонарем — отходит пару шагов, вялый свой вынимает, слегка пошатнувшись, выпрямляется и ссыт долго, много раз стряхивает, зачем-то залупу приоткрывает, разглядывает, прячет обратно, два шага — шатнувшись, валится на прежнее место, а там — только бутылка их разделяет — сидит себе парень, ногу на ногу заложив.

Не простой парень. Весь в черной коже. Словно столичный модник в полном недешевом прикиде. На пальцах перстни. Ширинка открытой серебристой змейкой блестит. На ногах фирмовые высокие говнодавы. Из-под рукавов браслеты торчат. На груди медальон. Разукрашен пацан, во всех местах упакован. Лицо — будто кто-то справа и слева сплюснул слегка, щетина — дня три, наверно, не брился.  

— Привет.

— Привет, — Петюня с небольшой задержкой, но ясно, как кажется ему, соображая. Пример? Пожалуйста. Пошел поссать — не обоссался.

— Как зовут?

— Петя, — не сказал, что Петюня, это имя исключительно для своих, а пацан в черной коже столичный, хоть и сидит рядом с здешней бутылкой. Теперь надо из вежливости узнать, как зовут и его, но вопрос из головы выдувает поднявшийся ветер.

— Сашуня, Сашенька, Александр, можно, и Шурочка, — не гордый оказался пацан, не чванливый, хоть одет ужасно столично, сам представился, крутить яйца не стал.

— Не холодно? Выпить хочешь? — хотел Петюня ответить сперва нет, потом да, но запутался, и получилось иначе, два в одном оказались ему после пивка не под силу. Что-то пробормоталось тупо, непонятно и неразборчиво.

— Встали, пошли, — уловив, что у собеседника с вербальностью затруднения, Сашуня был короток в обращении, — давай поднимайся.

— Даю. Поднимаюсь, — Петюня подумал, что глаголы из его рта вырвались не в том порядке, что надо, но поправиться не сумел.

Пока над лингвистической заковыкой он размышлял, Сашура его притянул, поцеловал в районе верхней губы, положил ладонь в районе бедра, попу захватывая, в ухо нашептывая, потянул — минут через пять они поднимались в лифте нового дома, вертикалью разорвавшего вековечную городскую горизонталь, явившуюся еще до монголов, то есть неведомо как и когда.

Переступив вместе порог, Шурочка и Петюня, как сиамские кошки или сиамские близнецы, прямо в спальню прошкандыбали, и Петюня аккуратно, ласково, парашютно опущен был на кровать, раздет, зацелован, заласкан, облизан, у него подскочил, на стояк наделось огромное, куда больше второй незабвенной любви, внизу мокрое волосатое — анус очень трезво подумалось. Огромное, со стояка не слетая, запрыгало, потом сдавленно заорало, с Петюни выпало тяжело, неуклюже, оставив с мокрым животом и опустошенными яйцами.

Соображая, в себя приходя, Петюня, несмотря на сомнения, липко одолевавшие, удачно поднялся и, не глядя на лежащего рядом, двинул подмыться, услышав: направо, сразу нашел, вода была не очень холодной, подставил сперва голову, потом все остальное, и — в голове прояснялось — соображая, что это было, смыл малофью, свою и его, Сашей зовут, вытерся удачно подвернувшимся полотенцем и босо пошлепал назад, словно преступник к месту совершенного преступления.

На кровати в свете настольной лампы, в стороны руки-ноги раскинув, лежал огромный бугристый пацан года на три старше его. Живот, грудь, все-все было черноволосо. Мужик мужиком.

Только там, где у пацанов между ног лепится гроздь, у него было пусто. Над щелью торчал крошечный клювик, словно детский писеныш.

Понял, чем Сашуня на него насадился.

После этого во все тяжкие Петюня пустился.

5. Петюня и Прохор

Из колледжа Петюню поперли. Кончились субботние электрички. Любови кончились тоже. Вани нет. На могилу его он ходить перестал. Иногда лишь на их место приходит. И то все реже и реже.

Сперва казалось, это и есть все тяжкие пресловутые, однако скоро обнаружилось, вовсе не все.    

Сегодня, как всегда в последнее время, Петюня по утрянке, глядя порнуху, дрочил. Мать с отчимом на работе. Сестренка в школе. Ссать-срать-жрать не охота. На хрен вставать? Рано. Еще десяти нет. Успеется. Нашел сайт: пацаны такие, как он, со взрослыми бабами — цыци, жопы, большое и круглое, ну, все дела. Смотрит-смотрит — не вдохновляет, к искомому результату не приближает. Пощелкал — на мужиков с пацанами попал. Внизу оживился, отреагировал. Так домашняя псина начинает лаять на ту, на экране.

Выбрал на себя недавнего очень похожего, тощего, сраки ваще никакой, ни жира, ни мускулов. Доходяга с жидкой рощицей внизу живота, под мышками три волосины, да еще пять на ногах, на морде хоть бы чуть пробивалось, даже на губе, где у пацанов в лет двенадцать уже вроде усы, ни хрена.  

Кому парень тот нужен? Ан нет. Мужик его, раком выгнув, лупит в сраку и лупит, как бы из живота кишки не выбил наружу. Пацану, похоже, что в кайф, постанывает, но не от боли — от удовольствия. Представляет себя Петюня на месте этого пацана, елозит задом, словно дрын мужика в себя все глубже вбирает, протягивает, скрючившись, руку назад — за прыгающие яйца того ухватить, чувствует, как все в нем переполняется, силою наливается, вот-вот, еще чуть-чуть и брызнет он, содрогаясь, на пол брызгалку направляя.

Вдруг — звонок в дверь. Твою мать! Кого принесло? Идите на хер! Щас! Все брошу: пацана, мужика, свой стояк и побегу открывать. Но звонок все настойчивей. Кто-то палец со звонка не убирает — Петюню видеть желает.

Натягивает Петюня трусы. Оглаживает, будто сильно выпирать перестанет. Едва в тапочки попадая, идет к двери: какой падле приспичило ни свет, ни заря не дать ему кончить?

На всю пустую квартиру ужасно громко, наверное, слышно было даже за дверью, пердя, думая про себя: и откуда в нем столько набирается вони, левый тапок все время теряя, уже не под звонок — под грохот в дверь кулаком, Петюня дочапал, глянул в глазок и чуть не обосрался. Там, в искривленном пространстве за дверью стоял участковый Прохор Васильевич, полицейский лейтенант невысокого роста, узкоплечий и неказистый, чем был ужасно на прежнего Петюню похож. Или наоборот: Петюня на участкового. Разница в том, что, во-первых, Прохор, как все за глаза его величали, был раза в полтора крупнее Петюни, а во-вторых, был в полном полицейском прикиде со всей положенной сбруей, пистолет на боку не исключая, а Петюня в одних трусах, которые сползали, он их подтягивал, чтобы яйца не вылезали.

Пока Петюня размышлял, как бы дверь ему не открыть, а также, если открыть, то перед этим сбегать хоть треники натянуть, грохот усилился и из-за двери раздался ор, скверно начальственный бас имитирующий:

— Открывайте! Полиция!

Петюне опять приспичило перднуть, однако сдержался, подумав: пи*дец. Вчера вдруг ни с того, ни с сего, как это с ним случалось и раньше, Гвоздь предложил пацанам, мирно курившим и пивко попивавшим, шашлычно-кебабную подорвать. Пара пустяков. Сигнализацию отключить — как два пальца, замок открыть — ерунда. Все сделает сам. Вам — обводя на скамейках сидящих — ничего и делать не надо. Возьмем кассу, нажремся от пуза и чего захотим унесем.

Идея никому не понравилась. Но с Гвоздем не поспоришь — враз по морде схлопочешь. Правда, раньше такого он ни разу еще не придумывал. Ну, малолеткам карманы обчистить — в целях воспитания, чтоб не курили. У старухи сумку вырвать или кафельные плитки, сваленные у подъезда, спи*дить, чтобы продать. Но такого…

Оглядев свою зассавшую банду взглядом явно очень недобрым, Гвоздь остановился на нем, на Петюне, и, поняв, что тот сильно забздел, отменяя ненужный базар, объявил, что Петюня будет на шухере, мол, тут соображалка важна, а у других ее маловато.

На шухер пришлось согласиться. И, пока банда у заднего входа в шашлычно-кебабную громко возилась, стоял на пригорке, окрестность оглядывая на предмет не пора ли свистеть и подрывать. При первой возможности, когда кусты начали подозрительно шевелиться, он засвистел, банда врассыпную за ним, на месте преступления орудия преступления оставляя. Домой во втором часу заявился и как раз на отчима, вышедшего поссать, наткнулся лоб, что называется, в лоб. Тот что-то назидательное промычал, пальцем ему погрозил, трусы подтянул, так что яйца вывалились его волосатые, Петюне б такие.  

Видел отчима голым на пляже, когда вместе переодевались. И на мамане — только жопу, когда в замочную скважину подсматривал, как он ее обихаживает. Хозяйство у него не в пример Петюне посолиднее будет. Яйца так яйца, дрын — берешь в руку, маешь вещь, как говорила маманя по другим разным поводам. С таким хозяйством запросто ребенка можно заделать. А кого он, Петюня, может заделать? Лучше, вообще, у него была бы дыра, он бы ее давал всем желающим, не думая: встанет-не-встанет, брызнет-не-брызнет.

Размышления о прекрасном и прочем прервал новый грохот и крик, заставивший Петюню, которому не дали вздрогнуть, по-настоящему задрожать.

— Петр Крикунов, открывай, я знаю, ты дома. Полиция! Не откроешь, будем взламывать дверь.

Понятно, какими руками Петюня щелкнул замком, снял цепочку — едва его не сшибив, дверь от могучего полицейского натиска отворилась, и на съежившегося Петюню надвинулся закон во всей его грозно-карающей мощи с пистолетом на левом бедре, почти даже на жопе — чтобы сподручно было выхватить правой.

— Ты чего, Петр, не открываешь? — тщательно оглядывая, словно досмотр учиняя, полуголого, голосом, грохоту не соответствующим, спросил, словно начал допрос, участковый.

— Я спал, — выдавил Петюня, боясь в ответ перднуть и подтягивая трусы, из которых яйца вывалиться желали ужасно настойчиво.

— Родители, честные труженики, давно на работе, а сын вместо того, чтобы им помогать, весь день в постели, — тоном профилактической беседы, родным и знакомым со времен ученичества в школе милиции, завел Прохор шарманку.

— Ага, — что-то произнести было надо, а никаких слов для ответа не находилось. Впрочем, «ага» тоже слово, хотя междометие.

— Ну, и где мы можем с тобой побеседовать? — произнес Прохор из коридорчика-прихожей, оглядываясь.

Вопрос был риторический. Он здесь и раньше бывал. Вел профилактическую работу: Петюня, несмотря на прежнюю худобу и не по возрасту малую телесную волосатость, со дня изгнания из колледжа числился у мусоров неблагополучным.

— Давай, Петр Крикунов, присаживайся, — словно хозяин дома, полицейский, отодвинув стул, сел у стола, за которым семья отмечала дни рожденья и праздники, — садись, в ногах правды нет, — делая мудрое выражение лица и указывая на стул напротив себя, попробовал изобразить бас полицейский.

— Можно одеться, — не вопросительно робко промямлил Петюня и ни к селу, ни к городу вдруг добавил, — пока.

— Покакаешь позже, — это Прохор для установления контакта, как их учили в школе, пошутил и на основании этого придвинул свой стул к трусикам Петюни с розовыми слонами на фоне застиранно-голубоватом.

После чего начал ошарашивать Петюню вопросами, вначале вокруг да около: что делаешь, почему не учишься, куда ходишь? — глупости всякие, а потом, круг сужая, стал выспрашивать про Гвоздя, про вчерашнее. Петюня не зря состоял у мусоров на учете. Знал, никакой информации давать им нельзя. Из всякого говна полицейскую сметану взбивают. Чем меньше говоришь, тем здоровее. Петюня, как и Прохор, знал в пословицах толк: как-никак народная мудрость. Не зря их придумали.

Вскоре — соображалка! — Петюня понял: про вчерашнее участковому толком ни хрена неизвестно. Ну, кто-то что-то делал у злосчастно-похабной шашлычно-кебабной, ну, наверное, хотел незаконно проникнуть, но кто, что, этого полицейский явно не знал. Сигнал поступил — проверяют. Его и послали подходящий под это дело контингент проверять: может, кто проболтается, сболтнет лишнее, зацепка появится — дела полицейские. Ну, их на хрен. Совсем оборзели. Являются в рань, ни посрать, ни перднуть, кончить, суки, не дали.

Прохор тем временем ведет дело хитро. Не зря на хорошем счету. Скоро старшего дать обещали. То спросит прямо, по делу, то в сторону вильнет, то опять выстрелит, то снова в кусты. Такая тактика. Не раз плоды приносила.

Вот и стремится согласно тактике этой все время контакт поддерживать как можно более тесный, желательно все время его углубляя. С этой целью еще чуть ближе стул свой придвинул и вслед за острым вопросом, остроту как бы смягчая, положил руку на ногу Петру Крикунову чуть выше колена, острого и какого-то что ли горбатого.

Еще вопрос — еще ответ — ладонь чуть повыше — Петюня руку не смахивает, не отодвигается даже — затем уже слегка под трусы, на яйцо натыкаясь — и дальше — у Петюни встал — трусы сами сползают — поднимается — трясущимися руками Прохор Петюню лапает, мнет, целуя голого пацана.

Через несколько минут Прохор вытащил мокрый, весь в малофье из попки Петюни, которого в таинства любви посвятил нетерпеливо, бурно, но нежно и аккуратно. Конечно, когда целку ломаешь, ей больно, но ничего, все это проходят, и его некогда посвящали, и гораздо больней.

Так думал Прохор, не зная Петюниной творческой, не такой уж скромненькой биографии и то, что по ходу движения руки Петюня решил свои умения не демонстрировать.

Давным-давно в любовь ни с кем не игравший, Петюня спустил почти сразу, дрын в жопе почувствовав, и заляпал Прохору форму: тот штаны с трусами спустил и двигался мелкими шажками, словно арестант с кандалами ножными.

Вот так муж, отец двоих детей, и ученик, из колледжа изгнанный, стали любовниками. Встречались в разных местах. Прохор научил скрытного Петюню всему, чему сам был в свое время обучен. Обычно ласки заканчивались тем, что Прохор Петюне всаживал в попочку, но пару раз по его просьбе дал и себя в волосатую сраку отфакать.

От постоянного, регулярного секса или, может, от чего-то другого на Петином теле стали волосы расти в разных до того совершенно пустынных местах. Петюня был рад и, поглядывая на голого волосатого любовника, думал, что вскорости станет таким же. Еще вырастет. В плечах раздвинется шире. Грудь станет больше. Главное! Он еще вырастет, станет солидней, пошире. А малофьи в нем и раньше было с избытком.

Теперь Петюня почти не дрочил. Только если у Прохора очередная запарка. Бандитов и ворюг нынче видимо-невидимо, ловить-не-переловить. Кадров не хватает. А те, что есть, никудышные. Ни сноровки. Ни опыта.

Вскоре после первого с Петюней полового сношения дали Прохору старшего. Отпраздновали в какой-то каптерке. Немного выпили и — Прохор, как всегда, торопился — Петюня на его крепком дрыне попрыгал. Они тогда, что редко бывает, одновременно спустили. Вся срака была в Прохоровой малофье, а Прохоров живот — в Петюниной конче.

От Гвоздя и его пацанвы Петюня отбился. Те стали при случае его всячески задевать, а заметив как-то с Прохором, и вовсе полицейской подстилкой прозвали.

Так все и длилось. Пока однажды — отменить бы это поганое слово — в их микрорайоне какая-то заваруха случилась. Что, чего — никто толком не знал. Была стрельба. Разнеслось, что одного мусора подстрелили. Насмерть. Тут же выяснилось: участкового. Петюня, новость эту услышав, будто бы отупел, пытаясь понять, что случилось. А когда понял, затрясся и зарыдал, словно баба, у которой мужа-кормильца убили.

Пошел в отделение — про похороны разузнать. Сказал, что Прохор с ним вел профилактические беседы, и благодаря участковому он изменил свое поведение, что в знак благодарности желает память героя, отдавшего жизнь за таких, как он, почтить присутствием и цветами.

Мусора удивились. Их ведь никто не любил. И про себя знали прекрасно за что. Удивившись, сообщили гражданину Петру Крикунову место и время отпевания и похорон. Надев костюм и туфли, повязав галстук, купив цветы, пошел Петюня с Прохором попрощаться. Ужасно всех удивил.

На следующее утро Петюня в тех самых трусах с розовыми слонами на фоне застиранно-голубом дрочил, первый свой раз с Прохором, посвящение в таинства любви вспоминая. Почему-то не шло. Отвлекался все время, прислушиваясь, не звонят ли в дверь, не тарабанят ли, не орут ли: полиция!

Таким вступал в новую еще юную, но уже почти совсем взрослую жизнь герой наш Петюня. Пять настоящих любовей, мелочи по ходу дела не в счет: проводник, Павлуша, Спиридон, он же мужик в электричке, Ванечка, Прохор, мужика с дыркой между ног по пьяни в расчет не берем.

Среди них две целки, две смерти.

Такое вот итого.

6. Опять в ванную топать

Тут бы, наверно, и оставить Петюню в покое. Пусть сквозь джунгли жизни сам пробирается в поисках лучшего итого. Но за него на душе неспокойно. Две целки, конечно, неплохо. Но две смерти — перебор, многовато. При таком раскладе даже воскресное пюре расчудесное начинает горчить.

Мать, отчима и даже сестренку Петюнино изгнание огорчило ужасно. Но еще больше его дальнейшая жизнь. Ничего не делает. Связался со всякими. Приходил участковый, пока не убили. А другого пока не назначили. Проблема с кадрами. Никто в полицию не идет. Никто мусором быть не желает.

— Может, в полицию работать пойдешь? — это отчим.

— С ума сошел? — это отчиму мать.

— Не хочу, чтобы брат мой мусором был, — это сестренка.

Он на все молчанием отвечает, пюре доедая, на кладбище собираясь: сначала к Прохору, а потом, возвращаясь к входным воротам, к Ванюше. Прощаться. Решил: в понедельник в город он уезжает, снимет с четырьмя ребятами из колледжа — двоих выгнали, двое сами ушли — двушку, а лучше трешку и пойдет работать курьером. Велосипед выдадут или купит подержанный. На нем весь их вроде бы город — не город, одно название — за полчаса можно объехать сначала вдоль, потом поперек, или наоборот, кому как нравится, дело личного вкуса.

Все, решил Петюня, пора начинать новую взрослую жизнь. Пора кончать с пацанами, с могилами и пюре, надо перестать ездить каждое воскресенье, пора зарабатывать бабки, быть, как все, трахать баб, повыбрасывать цветастые шортики, можно даже бороду для солидности завести.

Так он думал. Планы строить — дело, конечно, хорошее.  

Но главное было не это. Мысль его угнетала. Что из-за него и Ванюша и Прохор погибли. Вроде не так. Но на самом деле он виноват. Если с ним бы не знались, то жили бы, поживали. Ванюша писал бы стихи. Прохор ловил воров и профилактические беседы бы проводил. Думая так, Петюня люто себя ненавидел. И никто в эту минуту его не утешил, никто от зряшных самообвинений избавиться не помог.

Тем временем складывалось вроде неплохо. С квартирой особенно. Трешка на четверых. Двое младших в большой. У старших по комнате. И дешевле, чем думали. На велике колесил, еду развозил. И зарплата, и чаевые. Подруга? Найдется. Только на мужиков-пацанов не западать. О папике и думать забыл. Какой к черту папик! Самому нужно все добывать, как отчим говаривал, который сам заработал и чужого сына, и чужую квартиру, и чужую жену. Зато пюре изобрел.

А он, Петюня? Две целки. Две смерти.

Баш на баш. Отменить бы и то, и другое. Но второе его самого отменяет. Хорошо, бесконечные поездки туда-сюда, в неисповедимые углы загоняя, слишком много времени на размышления не оставляют. Иначе свихнуться не долго.

Не было дня, чтобы хоть раз не покушались. Не в том, понятно, смысле, чтобы убить, кому мертвый он нужен? А в том, чтобы в постель заманить, в крайнем случае в выдающемся месте полапать. Покушались и девки, и бабы, и мужики, и пацаны. Один раз даже совсем мальчишка, лыка не вяжет, в одних трусах, и те с попы сползают, пиццу он заказал, деньги комом без счета сует, пошли, я тебя трахну, и руку протягивает туда, где джинсы бугрятся. Другой раз жирная баба встречает. Халат распахнула, давай, пацан, плачу сколько скажешь, все у нее обвисает: цыци, жопа, бока, живот, чуть не вырвал — стошнило. Как после такого с девкой ласкаться?

Много всякого. А Петюне не хочется ничего. Только Ванечку и Прохора вспоминает. И начинает даже казаться, что игрались втроем, бутерброд тройной учиняли: он посередине, Прохор ему попу долбит, а Ванюша отсасывает. Так в его памяти, словно живые, мертвые тени бараются. И он тоже тень. Только не мертвая, но очень больно живая.

Ездит Петюня по городу, и все время мысль его мучает, как говорили когда-то, гложет его. Теперь всю жизнь будет посередине в тройничке пребывать? Или что-то изменится? Скажем, не Прохор будет его попу долбить, а он — без единого прыщика беленькую Ванюшину, а тот Прохору залупу ласковым своим язычком, на змейку похожем, весело фаловать.

Печально так думает, разъезжая, пока не доездился: врезался в ограду бетонную, разваливающуюся на глазах. Это потом он увидел: разваливается, когда встать попытался, но в глазах потемнело, свалился в жидкую мерзкую грязь.

Кто-то скорую вызвал. Та ехала-ехала, видно, других дел у нее было много, но все же доехала, когда Петюня уже на скамейке лежал, с помощью какого-то деда, все время его утешавшего, дошкандыбав. Дед его орудие труда сохранил и в больницу ходил, еду носил — чтобы с голоду он не сдох. Домой Петюня по-прежнему звонил раз в несколько дней: ничего нового, все хорошо, как у вас? Как пюре получилось?

Пока валялся в больнице, Петюня к деду привык. Так его про себя называл, хотя он младше матери и отчима оказался.

Легкая азиатчинка в лице деда из глубины веков настойчиво, даже навязчиво узкоглазила. Ну, и что из того?

Он был дед провинциальный, который, как известно, намного старше деда столичного, бегающего по утрам вместе с собакой самой модной породы и пьющего на два пальца виски в стакане по вечерам, но не сон грядущий, конечно.

Уход в больнице был ненавязчивый. Гипс наложили? Койку в палате, застеленную свежим, не очень рваным бельем получили? Еду на подносе приносят? Чего вам еще? Не нравится — никто вас не держит. Ваша нога, сами о ней и заботьтесь.

Словом, надо было валить. Только как валить? Пацаны, соседи квартирные приходили, говорили: давай, Петюня, всем, чем можем, поможем. И чем же они могут помочь? Ехать домой? Этого совсем не хотелось, будто не домой, а к Прохору и Ванюше на кладбище. Так что, когда дед к себе пригласил, Петюня ломать целку не стал, только переспросил, тот серьезно, и, получив утвердительный кивок головы, стал собираться.

Тем временем дед нашел врача, попросил выписать, назначить, когда на снятие гипса явиться, добыл костыли и двери перед ним распахнул: сперва машины, не мерседес, но вполне приличная иномарка; потом квартиры, три больших комнаты в сталинке с евроремонтом, когда-то секретарь горкома с семьей проживал; затем ванной комнаты: в больнице горячей воды не было, вот, и мойтесь, больные.

Лежал Петюня в теплой воде, белопенной от взбитой шампуни, словно гигант из шланга обрызгал ее малофьей. Нога тщательно в непромокаемое упакована и поднята — не замочить. Дед его трет мочалкой нежно, как маленького. Когда дело до мест интимных дошло, остановился, здесь, Петюня, ты сам.

Подумалось: может, это и есть тот папик, о котором долго мечтал? Только не слишком богатый, и если поедут куда, то в Турцию: на Париж денег не хватит. И не пристроит ни порноактером, ни менеджером каким. Придется самому пробиваться. Может, учиться пойти?

Пока Петюня думал-мечтал, дед, который вовсе не дед, смотрел на него, улыбаясь. Опомнившись от дум и мечтаний, Петюня взглянул на деда и, заразившись улыбкой, в ответ улыбнулся, подумав, хорошо, чтобы пюре с молоком и маслом умел бы готовить. А селедочку он сам разделывать наловчится.

От этой вполне трезвой и безопасной идеи у Петюни неожиданно встал, а от его стояка заразившись, и дедов, трусы вздувая, поднялся.

Вопрос.

Пусть наши гером в ванной поиграются в качестве эпилога, воду разбрызгивая, заливая соседей? Или по-взрослому подождут, аккуратно из ванны, ногу щадя и вытершись тщательно, в широкую кровать переберутся, и там, гипс на подушку пристроив, дед, языком Петюнин анал к соитию предуготовив, войдет и будет барать, оба от удовольствия после длительного воздержания дико орать, соседей, будто лебедей, белого и черного, когда-то в пруду плававших, пугая.

И после всего, изгваздавшись в малофье, оба синхронно подумают: опять, ногу в опасных местах оберегая, в ванную топать?

К Петюниному удивлению в постели дед умел очень мало. Петюня ему сто очков форы мог бы дать, если бы, конечно, хотел.

Подводя предварительные итоги.

Проводник + Павлуша + Спиридон, мужик из электрички + Ванюша + Прохор + дед, тот с дыркой между ног в счет не идет = шесть любовей за начальный, но уже отчетный период. Из них две целки, две смерти и два поэта, вторым дед оказался, писавший четверостишия.

***

Был тонок пацаненок и упрям,

Отросток его короток и прям,

Знать не хотел желания партнера,

Бараясь, требовал, выказывая норов.

***

Черна печаль пацанская, черна,

Чернее нет ее, пока не изольется,

Не вырвется, белесым не взорвется,

Все исчерпав, все иссушив до дна.

***

Пацанские яйца желаньем полны,

Как мир ожиданьем грядущей войны,

Как войны смертями, как море волной,

Как парни великою думой одной.

Кроме того, что днем читал Петюне четверостишия, которые тому очень нравились, ночью, когда крепко тот спал, вздрагивая от холода, дед нежно сползшим одеялом Петеньку укрывал, легонько губами к щеке прикасаясь.

Новая жизнь, в которой дед его любил и ласкал, а он деда ласкал, уважая, хоть не размашиста, была Петюне по нраву. Они съездили не в Париж, правда, а в Турцию. Дед сделал его помощником в деле, суть которого до конца до сих пор Петюня не понял. Как не понял дед, что не от холода Петюня вздрагивает по ночам — Прохор и Ванюша снятся ему, то один из них, но бывает, и вместе.

Где-то прочитал Петюня или услышал, что в конце дней все когда-нибудь жившие из могил, как были при жизни, совершенно живыми восстанут. С тех пор часто стал размышлять, как будет здорово вместе жить вчетвером: он, дед, Ванюша и Прохор. Стал в мыслях четырехугольник улаживать так, чтобы никому не было ни капли обидно, чтобы всем было им хорошо. Комбинации разные получались. Но пока достичь гармонии не удалось. Ничего, себя утешал, до конца времен, несмотря на всеобщее потепление, навалом времени, все можно продумать.

Завтракали обычно с дедом они кофе и круасанами, и в будние дни, и по воскресеньям.

Готовить пюре с маслом и молоком дед не умел.