Обнимайтесь теплее

Запредельно близко

Поздняя осень обрушилась на город хмурыми тучам. Дни слились в одну длинную сумеречную полосу, где яркий свет вытягивает болезненные воспоминания, которые выцветают, будто фотографии, оставленные на подоконнике.

Я сижу у окна, как сижу уже месяцы, и слушаю, как дождь стучит по стеклу. Когда-то этот стук был для меня сигналом: он идёт. Джон. Двадцать три года, тонкие запястья, глаза цвета мокрого асфальта. Сын моей ближайшей подруги Лизы. Я знала его с тех пор, как он был долговязым подростком с прыщами и чёлкой, падавшей на глаза. Знала и не замечала. До тех пор, пока ему не исполнилось двадцать два, а мне сорок.

Всё началось глупо и невинно, как и положено грехам. Лиза попросила меня присмотреть за ним, пока она с мужем уезжала на три недели в Италию. Джон только что расстался с девушкой, пил, не выходил из квартиры, и Лиза боялась, что он совсем сопьётся. Я согласилась из жалости, из дружбы, из скуки собственной жизни, которая к тому времени уже давно превратилась в сложенную стопку нечитаных книг и недопитых бутылок вина.

Он пришёл ко мне в первый вечер с пакетом из супермаркета. Принёс бутылку виски, пачку сигарет и батон белого хлеба.

— Мама сказала, ты меня накормишь, — буркнул он, не глядя в глаза.

Я рассмеялась и накормила его. Потом мы пили виски на кухне, и он рассказывал о своей бывшей, о том, как она ушла к какому-то официанту, и я вдруг поймала себя на том, что смотрю на его руки, разглядываю длинные пальцы, косточки на запястьях, вены, проступающие под тонкой кожей. Он заметил. Перестал говорить и посмотрел на меня в упор. Так долго, что я благодарила алкоголь за сокрытие моих красных щёк.

На третий день он остался ночевать. На пятый поцеловал меня в коридоре, прижав к стене так неожиданно, что я ударилась затылком. На седьмой мы уже не притворялись, что он просто переночует на диване. Он был жадным, нетерпеливым, как все молодые, и в то же время удивительно нежным. Он шептал моё имя, прижимая к себе и входя в меня до упора, а я таяла в его руках и выгибалась, как кошка.

Мы скрывали всё очень тщательно. Он приходил после одиннадцати, когда соседи уже спали. Уходил до шести утра. Встречались у меня и никогда у него, потому что там могли появиться общие знакомые. Когда Лиза вернулась, мы сделали вид, что ничего не было. Я говорила ей: «Да нормально всё, парень просто переживал расставание». Она верила.

Иногда мы виделись днём, в кафе на другом конце города, где никто нас не знал. Он надевал кепку, а я тёмные очки, хотя на улице было пасмурно. Мы смеялись над этим, как дети, играющие в шпионов. Он приносил мне ромашки, сорванные по дороге, и прятал их в рюкзаке, чтобы никто не увидел. Держа меня за руку он снова и снова повторял:

— Ты же понимаешь, что это ненадолго?

Я отвечала:

— Конечно.

И мы оба знали, что врём.

А потом он просто исчез. Не пришёл в назначенный вечер. Не ответил на сообщения. Через неделю написал: «Прости. Не могу больше». Всё. Ни объяснений, ни скандала, ни прощания. Лиза потом рассказывала, что он уехал в Берлин «искать себя», я кивала и улыбалась, как будто мне всё равно. Нахваливала его, мол, какой молодец, идёт вперёд.

Теперь дождь стучит по окнам, и я знаю: это не он. Больше никогда не будет он. Я сижу здесь, сорокалетняя женщина с высохшими ромашками и пустотой внутри, которая растёт с каждым днём и никто не залатает дыру. Никто не знает, как мне больно. Никто никогда не узнает. Только дождь знает. И стучит, стучит, стучит... будто пытается напомнить мне, что я ещё жива.

Он вернулся в марте, когда снег уже сошёл, но земля оставалась холодной и мокрой. Постучал в дверь вечером, пришёл без предупреждения. На его плече висел потрёпанный рюкзак, и пахло от него пивом и крепкими сигаретами.

— Я поступил как последний подонок, — сказал он с порога. — Исчезнуть просто так… Прости.

Я впустила. Конечно, впустила.

Мы пили чай на кухне, как будто ничего не было, как будто между нами не выросла целая пропасть из молчания и невысказанных упрёков. Он рассказывал о Берлине. О том, как снимал комнату над кебабной, как работал барменом, как просыпался в три ночи и не мог дышать от мысли, что потерял меня. Мы проговорили до утра. И поняли: назад дороги нет.

Мы не заметили, как начали умирать. Всё началось с мелких предательств. Я не говорила, что мне больно, когда он отменял встречи из-за друзей. Он не говорил, что задыхается от моей требовательности, от того, что я хотела от него слишком многого. Я требовала идеальности, которой у меня самой никогда не было. Мы прятали взгляды, проглатывали слова, копили обиды.

Я боялась правды. Боялась, что если скажу: «Мне страшно, что ты уйдёшь, когда увидишь меня настоящую», - он действительно уйдёт. А он… он боялся, что не выдержит моего взгляда, в котором читалось: «Будь лучше. Будь идеальным. Будь тем, кем я никогда не была».

Он заразил меня любовью и не дал лекарства. Молчание кажется менее болезненным, чем правда.

Вся моя жизнь - поле боя. Демоны живут во мне с детства. Я слышу голос матери: «Ты должна быть лучшей!», голос отца: «Не позорь нас!», голоса учителей, любовников, подруг! Они спелись в один хор, требуя от меня совершенства. Они терзают меня и ликуют, когда я падаю.

«Ты - ничтожество!»

«Ты - неудачница!»

«Сорок лет, а всё ещё одна! Даже мальчишку не удержала.»

Я боролась. Боже, как я боролась! Натягивала маску успешной женщины, идеальной подруги, безупречной любовницы. Но чем сильнее натягивала, тем громче трещала по швам. Джон видел трещины. Он гладил их пальцами, целовал и шептал: «Ты не должна быть идеальной. Ты и так…»

И я паниковала. Отталкивала. Потому что если он увидит всю гниль внутри, то обязательно убежит! Убежит, как убегали остальные.

Его доброта вскрывала меня до костей. Я не выдержала. Сказала: «Убирайся!». И он ушёл. Уже навсегда.

А до этого... что было до этого?

Ах, да, он предложил остаться друзьями. Просто друзьями! Как и должно было быть с самого начала. Я - сорокалетняя женщина, а он - сын моей лучшей подруги. Мы произнесли это вслух, глядя друг другу в глаза, и даже улыбнулись, будто ставили точку в книге, которую оба ненавидели, но не могли отложить. А потом он подошёл ближе, поцеловал меня в губы и прошептал:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— На прощание. Только один раз. Чтобы закрыть дверь красиво.

Я не сопротивлялась.

Он поцеловал меня так, будто это был не поцелуй, а последний глоток воздуха. Язык грубо вторгался в мой рот, а я отвечала, кусала его нижнюю губу до крови, наслаждаясь солёным привкусом, пока его руки ласкали мою грудь. Тонкая ткань платья скомкалась, соски затвердели и стали болезненно-чувствительными. Он перекатывал их между большим и указательным пальцами, тянул, крутил, пока я не зашипела ему в губы: «Сильнее… ещё».

Бретелька платья соскользнула, ткань полетела вниз, и я осталась голая, в одних только трусиках, которые Джон сразу же с меня стащил. Я помогла ему снять футболку и мои ногти хищно прошлись по его груди, оставляя длинные красные полосы. Я хотела, чтобы каждая новая девчонка видела мои метки и знала: он был моим.

Он развернул меня лицом к стене и я почувствовала, как головка его члена упирается мне в ягодицы, влажная от предэякулята. Одной рукой он схватил меня за горло, а второй направил себя, и вошёл одним резким толчком до самого конца.

Я закричала. Он был большим, всегда был, но сейчас казался ещё больше. Я думала о том, как его головка упирается в самую глубь, пока из моего приоткрытого рта сочилась слюнка удовольствия. Он входил в меня так грубо, будто хотел пробить насквозь, выйти с другой стороны. Моя грудь подпрыгивала, билась о холодную стену, пока соски тёрлись о штукатурку до красноты.

Я повернула голову, нашла его губы и, впиваясь в них, потребовала:

— Скажи, что ненавидишь меня.

— Ненавижу, так сильно, что жизни без тебя не представляю.

— Скажи, что будешь вспоминать меня в каждой.

— Буду.

Он схватил меня за волосы, запрокинул голову, обнажил шею и впился в неё зубами. И в этот момент я кончила с протяжным стоном, который он заглушил своим поцелуем. Мои стенки сжимали его пульсирующими спазмами, не отпуская.

Он вышел из меня на секунду, только чтобы развернуть лицом к себе, поднять на руки и прижать спиной к стене. Мои ноги обвили его талию, и он снова вошёл. Теперь я чувствовала, как его яйца бьются мне прямо по ягодицам, и не могла прекратить нашёптывать его имя, задыхаясь от собственных чувств.

— Только моя, — прошептал он, и я почувствовала, как он начинает кончать.

Один толчок, второй, третий... Я чувствовала, как его сперма стекает по моим бёдрам.

Мы сползли на пол прямо в прихожей. Я всё ещё дрожала.

— Это правда последний раз? — спросила я, гладя его мокрые от пота волосы.

Он молчал долго. Потом поцеловал меня в висок.

— Да.

Да... Он отпустил меня, а я не смогла.

Каждый его пост с какой-нибудь длинноногой студенткой, и у меня темнело в глазах. Каждое «мы просто погуляли», и я представляла, как он трахает её так же, как меня в тот последний раз. Я листала его истории по ночам, писала сообщения и стирала. Писала снова. Стирала.

Когда мы встретились на дне рождения Лизы, я сидела напротив и улыбалась, пока внутри всё горело. Он шутил, обнимал какую-то девчонку за талию, а я считала секунды, чтобы найти подходящий момент и уйти в туалет, вдохнуть в ладонь, чтобы не завыть. Лиза спрашивала: «Ты в порядке, милая?» Я отвечала: «Конечно. Просто устала». И пила вино, пока не переставала чувствовать вкус.

Я стала следить за ним, проезжать мимо его дома. Сидела в машине напротив подъезда, пока он не выходил с очередной девчонкой. Видела, как он целует её. Видела, как она кладёт голову ему на плечо. И каждый раз умирала заново. Я не смогла стать для него идеальной.

Мне было семь, когда мама впервые сказала: «Ты должна быть лучшей. Во всём». Десять, когда отец добавил: «Не позорь нас». Четырнадцать, когда я принесла четвёрку по математике, и меня заперли в комнате на сутки без еды. Я была деревом, которое они подрезали каждый год, чтобы росло ровно. Только вместо веток отрезали куски души. К восемнадцати я уже пила антидепрессанты горстями. К двадцати пяти - лежала в клинике, потому что попыталась уйти. Врачи говорили: «Тревожно-депрессивное расстройство с перфекционизмом». Я говорила: «Я просто устала быть идеальной».

Я бросила таблетки в тридцать два. Решила, что лучше сгореть, чем тлеть. И сгорела. В работе, в алкоголе, в случайных мужчинах, которые никогда не оставались до утра, потому что никто не должен был видеть меня без маски. А потом появился Джон.

Он видел. Он видел всё, и не убегал.

Помнится, Джон пытался поддерживать нашу связь. Присылал сообщения, звонил по ночам, писал длинные письма в мессенджерах, которые я читала и удаляла, не отвечая.

«Вильма, пожалуйста. Давай просто поговорим».

Его голос в воображаемых разговорах звучал как никогда отчётливо. Я ненавидела себя за то, что сделала с ним, за то, что продолжала делать.

Я стала для него не просто токсичной. Я стала его кошмаром, который он не мог выключить. Он просыпался от моих сообщений в три ночи: «Кто она? Та, с которой ты был вчера?» Он блокировал меня, и я заводила новый аккаунт. Он менял номер, и я находила через Лизу. Я приходила к нему под окна, стояла часами под дождём, пока он не спускался, бледный, с кругами под глазами, и не шептал: «Уходи, пожалуйста». А я шипела в ответ: «Ты мой. Всегда был моим».

Лиза перестала со мной разговаривать первой. Сначала были осторожные вопросы: «Ты в порядке? Ты какая-то… другая». Потом последовали упрёки: «Он

мой

сын, Вильма! Мой!». Тогда она ещё не поняла динамику наших отношений, и я всё рассказала. Последний раз мы виделись на их семейном ужине. Я напилась ещё до супа, посмотрела на Джона и сказала громко, чтобы все слышали: «Спроси у своего золотого мальчика, почему он до сих пор пахнет моими духами». Лиза встала и вышла. Больше она не звонила.

Джон всё ещё хотел «остаться друзьями». Присылал мемы. Писал: «как дела?». Предлагал встретиться на кофе. Я отвечала односложно или вообще не отвечала. А потом срывалась, часами писала ему, какая он мразь, как он меня уничтожил, как я его ненавижу, как хочу, чтобы он сдох. Удаляла. Писала снова. Он терпел.

А потом пришёл. Вломился в мою квартиру с собственным ключом, который я так и не забрала у него. Я была пьяна в хлам, опустошила третью бутылку вина за вечер. Он кричал, а я кричала громче.

— Почему ты не можешь просто поговорить со мной, Вильма?!

— Потому что ты во мне до сих пор! — заорала я, швырнув бокал в стену. Разлетелись осколки. — Потому что я вижу во снах каждую суку, которую ты трахаешь! Каждую, кто смеётся твоему голосу, кто трогает твои волосы, кто получает то, что должно быть только моим!

Он схватил меня за плечи:

— Я ищу тебя в каждой! — выкрикнул он в ответ. — В каждой, понимаешь? И не нахожу! Никто не кричит на меня так, как ты! Никто не царапается до крови! Никто не смотрит так, будто хочет меня убить!

Я ударила его. По лицу. Сильно.

— Докажи, — прошептала я, поглаживая свою ладонь, которая звенела от удара. — Докажи, что во всём твоём сердце только я!

Я толкнула его на диван с такой силой, что он упал на спину, и из его рта воздух вырвался хриплым стоном. В мгновение ока я оседлала его, коленями прижав бёдра к обивке, и мои пальцы сомкнулись на его горле. Я чувствовала, как под ладонями пульсирует его венка. В его глазах прятался страх перед тем, во что я превратилась, перед желанием, которое он ненавидел в себе, перед жалостью ко мне и любви, которая жгла нас обоих.

Я рвала на нём рубашку. Пуговицы отлетали, звеня по паркету, обнажая его грудь, кожу, которую я знала лучше своей. Мои губы впились в его шею, зубы вонзились в мочку уха, потом ниже, в ключицу, в сосок, оставляя багровые следы, метки моего владения. Я всё ещё хотела, чтобы каждая новая шлюшка видела и отступала.

С себя я сдирала одежду сама, яростно, не давая ему прикоснуться.

— Не смей, — рявкнула я, когда его руки потянулись ко мне. — Пока не разрешу.

Его член уже стоял колом под джинсами, упираясь в меня через ткань. Я расстегнула его молнию зубами, стянула всё вниз одним движением, и он оказался голым подо мной. Только тогда я разрешила:

— Теперь.

И его руки вцепились в меня. Пальцы жадно впились в мои бёдра, в задницу, сжали грудь так грубо, что я застонала от боли. Он мял их, тянул соски, крутил, пока они не стали вишнёвыми, пока слёзы не навернулись на глаза.

— Вильма… — позвал он, и я ударила его по щеке достаточно сильно, чтобы он замолчал.

Я поднялась выше, перекинула ногу через его голову и опустилась ему на лицо, наслаждаясь горячим дыханием, обжигающим внутреннюю сторону моих бёдер. Мои колени прижали его руки к дивану, я вцепилась пальцами в его волосы, и потянула голову назад, заставляя открыть рот шире.

— Лижи, — приказала я, опускаясь ниже, пока его губы не коснулись меня, пока его язык не скользнул внутрь.

Он стонал прямо в меня. Вибрация его голоса отдавалась во всём теле, и в нетерпении я стала двигаться на его лице вперёд-назад, кругами, прижимаясь сильнее, размазывая по его щекам, носу, подбородку всё, что из меня текло. Его язык нырял в меня, кружил по клитору, сосал его так, будто хотел высосать из меня душу. Я чувствовала, как его нос упирается в меня, как он задыхается, но не останавливается, сильнее впиваясь пальцами в мои бёдра

Его язык трахал меня, пока я не начала кончать. Я прижалась к его рту так сильно, что он захлебнулся мной, но продолжал вылизывать каждую каплю, пока я не расслабилась.

Скользнув вниз по его телу, я оставляла за собой мокрый след на его груди и животе. Он смотрел на меня с распухшими губами, с дикими от желания глазами, и я, не в силах оторвать от него взгляда, опустилась на его член одним плавным движением. Сладкий стон сорвался с моих губ и я прижала ладонь к низу живота, туда, где должна находиться его головка. Он заполнил меня полностью, и я сошла с ума.

Я начала двигаться злобно, быстро, сжимая его внутри себя так, чтобы ему было больно от удовольствия. Мои ногти впивались в его грудь, оставляя кровавые борозды. Он толкался вверх, встречая меня, вбиваясь глубже, и я слышала, как он хрипит, как стонет моё имя: «Вильма… Вильма…»

— Скажи, — прошептала я ему в ухо, прикусив мочку. — Скажи, что любишь меня. Скажи, что не хочешь ни одну женщину так сильно, как меня.

— Никого, Вильма… — выдохнул он в мои губы. — Никого так сильно, как тебя.

Его тело выгнулось дугой, руки вцепились в мои бёдра. Я знала, что синяки останутся на неделю как минимум, и тонула в собственных чувствах, пока он пульсировал внутри меня, пока он... изливался в меня без защиты.

Мы долго лежали на диване в тишине. Он гладил мои волосы, а я смотрела в потолок. Смотрела, и ненавидела себя. Я рушила жизнь совсем молодого парня. Я не давала ему построить отношения, которых он заслуживает.

Я исчезла. Съехала с квартиры, не сказав никому. Купила старый дешёвый дом на отшибе, где даже почтальон появляется раз в месяц. Заперла дверь. Выкинула сим-карту. Оставила только своих ликующих демонов.

Отныне я каждую ночь просыпаюсь от собственного крика. Каждое утро смотрю в зеркало и вижу чудовище, которое сломало единственного человека, который его любил.

Я хочу перестать чувствовать.

Хочу утопить их всех - мать, отца, Лизу, Джона, себя.

Я устала. Так устала, что даже дышать тяжело.

Стук в дверь.

Сначала я подумала, что показалось. Потом подумала, что ветер. На третий раз уже не могла себя обманывать. Я подошла к двери босиком, в одной футболке, дрожа от холода и страха.

Открыла.

Он стоял на пороге. Мокрый от дождя. С рюкзаком за плечами. С запахом пива и крепких сигарет.

— Я нашёл тебя, Вильма.

И я разрыдалась.

Джон…

Лицо, когда-то знакомое до боли, кажется мне чужим. Это не может быть правдой! Он не может прийти к живому трупу, к дому, в котором я похоронила себя! Его глаза, полные усталости, смотрят прямо на меня, и в них я вижу отражение того ада, который сама создала для нас обоих.

Это не может быть правдой… Просто не может.

Я стою перед ним, раздавленная и опустошённая. В его глазах отражается свет, тот самый свет, что я пыталась затушить!

Я не знаю, что это значит. Не знаю, что мне делать. Я словно тонущий человек, который внезапно ощутил под собой дно, но боится на него встать, потому что это может оказаться иллюзией, последним обманом перед окончательным погружением в бездну.

Он живой или я, наконец, сделала шаг за грань, а теперь мой умирающий мозг пытается облегчить страдания, подсовывая видение? В моей голове беспорядок, и я не могу доверять своим ощущениям.

— Вильма...

Он прижимает меня к себе, его мокрая одежда холодит кожу, и это возвращает меня в реальность, дёргает обратно, туда, где всё ещё бьётся сердце, где ещё есть дыхание, где боль всё ещё жива.

— Я нашёл тебя… Да, я нашёл…

Осознание накатывает на меня, сбивая с ног, оставляя без дыхания.

Он держит меня в своих руках, покачивая, и моё тело окончательно расслабляется, признавая поражение, соглашаясь с тем, что, может быть, впервые за долгое время, я не должна сражаться с собой.

Нет, я не умерла.

Я жива.

— Я больше никогда и никуда не уйду, — шепчет он, приглаживая мой волос. — Не могу уйти. Не могу, потому что я люблю тебя, Вильма.

Мой замок, возведённый из страха, стыда и самоуничтожения, рушится под натиском до ужаса простых слов:

«Я люблю тебя, Вильма».

Любовь?!

За что меня любить? Как можно любить ту, кто разрушает всё, к чему прикасается?

Я смотрю на Джона, на его измученное лицо, на его мокрые волосы, и не понимаю. Как он может говорить о любви, когда стоит перед ним такой человек, как я? Человек, который должен был защищать, но вместо этого превратился в источник страданий!

Человек, которого он считал другом, воспользовался его телом, поддался животному желанию!

А он заявляет, что любит.

Как можно любить того, кто заставил тебя страдать? Как можно любить того, кто убивал твой свет, кто вытягивал из тебя жизнь, как паразит, вцепившийся в душу?

Я смотрю на себя его глазами и вижу лишь уродство.

— Почему?..

Слова срываются с моих губ в судорожном шёпоте.

— Как ты можешь любить меня? За что?! Я не заслуживаю твоей любви, Джон. Я заслуживаю презрения, ненависти, но не любви. Я мучила тебя.

Боль внутри меня становится невыносимой. Эти слова, которые я говорила себе снова и снова, теперь озвучены вслух, теперь обращены к Джону. А он всё так же обнимает меня и, похоже, взаправду не собирается уходить.

Почему?..

Я не хочу верить его словам.

Хочу кричать, хочу всё разрушить, потому что не верю, что заслуживаю того, чтобы меня спасали!

Я уже смеюсь, но это смех сквозь слёзы, противный:

— Нет, не надо больше играть моими чувствами. Уходи, Джон. Найди себе подходящую девушку, построй с ней семью, нарожайте кучу ребятишек и живите себе счастливо!

Он прижимает меня ещё крепче, а я и не отталкиваю его.

— Я не уйду, Вильма. Останусь под твоими дверями, как выброшенный пёс, пока ты не сжалишься надо мной.

Я закрываю глаза, и в этот миг всё, что я так старательно скрывала, разбивается на тысячи мелких осколков.

— Я не знаю, как жить дальше.

Признание даётся мне невероятно тяжело.

— Я не знаю, как вернуть то, что было, да и возможно ли…

Джон достает из кармана флакон с таблетками, и я смотрю на него, как на нечто чуждое. Я знаю, что должна принять их.

— Я понимаю, что тебе трудно. — он вкладывает таблетки мне в руку. — Вот тебе первый шаг.

Я смотрю на маленькие белые капсулы в своей руке, и решаюсь на вопрос:

— Как ты меня нашёл?

— Просто искал. Долго и терпеливо. Зачем ты сбежала, глупая? Я боялся, что потерял тебя навсегда.

— Ты не должен был искать. Я не заслуживаю этого, Джон. Я не заслуживаю тебя.

— Я хочу начать всё сначала, с чистого листа. Мама поймёт. Ты только скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь так же сильно, как я люблю тебя.

Я закрываю глаза, боясь верить в то, что могу снова почувствовать что-то кроме боли и презрения к самой себе.

— Я люблю тебя, Джон. Очень, очень люблю.

Я не могу больше говорить, но в этот момент мне и не нужно.

Я больше не боюсь. Больше не чувствую себя раздавленной и потерянной.

Один человек.

Одни объятия.

Одна исполненная мечта:

«Я нашёл тебя»

Конец