Массажный салон Госпожи Сафо Гайлис 3. Из сборника Госпожа рассказы

Дверь закрылась, контур косяка мигнул и исчез. Мы стояли на лесной поляне под чистым звёздным небом и полной луной. Я никогда раньше не видела такого красивого звёздного неба. На чёрном небесном бархате сверкали непривычно яркие звёзды, большая луна огромным розовым диском висела над лесом у самого горизонта. Тёплый воздух доносил до нас запахи луговых цветов, сырой земли и можжевельника — тёплые запахи дикого летнего леса. Этот переход от осеннего прохладного дня в пригороде Парижа к лесной поляне объяснить с точки зрения моих знаний было совершенно невозможно.

Немного придя в себя, я поняла, что кое какие признаки цивилизации здесь всё таки присутствуют. По краю поляны шла грунтовая дорога, возле которой стояла двухколёсная повозка. Когда мы подошли ближе, я разглядела, что это была украшенная резьбой и позолотой колесница, как из какого нибудь фильма про Трою или Александра Македонского.

Сафо уселась на ступеньку сзади на колеснице, сделала глоток коньяка из горлышка и, сдвинув брови, окинула нас взглядом.

— Что встали, кобылы? Сбрую одеваем и запрягаем колесницу. А эту мелкую суку, — она указала на меня бутылкой, — привяжите сзади.

Алая взяла меня за поводок и привязала его к бортику повозки. Девушки достали пакеты и сумки из колесницы и стали раздеваться. Они раздевались в лунном свете не спеша, ворча и подтрунивая друг над дружкой. В ночном лесу они смотрелись естественно, как будто были частью непонятного мне мира. Древнего, страшного, пугающего до усрачки и дьявольски привлекательного.

Всё, что ещё оставалось во мне от Пола, орало и визжало в ужасе, как обезьяна на дереве, когда внизу неспешно прогуливается тигр. Забраться как можно выше и кидаться с безопасного расстояния гнилыми фруктами и какашками.

А ещё есть Сафо, которая приручила этого тигра и заставила приносить тапочки, а мартышка на дереве для неё — ничто. А я не хочу быть мартышкой, хочу быть тигром, пускай и приносящим тапочки. Но быть тигром страшно, а мартышкой гораздо проще.

В траве рядом со мной что то блеснуло. Я наклонилась рассмотреть — это был нож бабочка Алаи. Видимо, она его уронила, когда доставала пакеты из колесницы. Мартышка во мне просыпается и визжит: «Возьми нож, разрежь верёвки на ногах и беги». С противоположной стороны доносится лёгкий металлический звон. Осторожно приподнимаюсь над бортом и смотрю, откуда доносится этот звук.

Четыре девушки полностью обнажённые стоят ко мне спиной, со связанными за спиной руками. Присматриваюсь — не совсем обнажённые, но и одетыми их назвать тоже нельзя. На них кожаная сбруя, с помощью которой они запряжены в колесницу, во рту палки кляпы, к которым прикреплены удила, на ногах — сандалии с высокой шнуровкой и плоской деревянной подошвой. У каждой в заднице — пробка с лошадиным хвостом. При этом они фыркают, трясут головой и топают ножками, как настоящие лошади.

Сафо ходит между ними, проверяет и поправляет сбрую под нежный звон невидимых мне бубенчиков.

Я смотрю на нож, и во мне начинают бороться мартышка, которая визжит, что надо воспользоваться ножом и убежать, и тигрица, которая хочет приносить тапочки Сафо. Стоит только наклониться, чтобы сделать выбор.

Внутри меня мартышка уже орёт:

«Бери нож, идиот! Сейчас или никогда! »

Её голос противный, визгливый, но до боли знакомый. Та самая часть меня, которая всю жизнь боялась, но при этом истерично шептала: «Ну сделай хоть что нибудь».

С другой стороны внутри поднимается то тяжёлое, ленивое, что я уже успела назвать тигрицей. Она тянется, зевает, впивается когтями в мои внутренности, будто прислушивается:

«А может, не стоит? Может, посидим, посмотрим, что будет? Здесь хотя бы есть шанс стать кем то ещё…»

Мартышка задыхается от возмущения:

«Стать кем то? Ты серьёзно? Кем? Игрушкой ведьмы? Лошадкой в сбруе, как они? »

Я снова поднимаю глаза и вижу четырёх девушек. Обнажённые тела блестят в лунном свете: кожаная сбруя, кляп с удилами, сандалии, хвосты, торчащие из задниц. Они фыркают, переступают, кидают друг другу взгляды — и да, выглядят пугающе естественными. Как будто им так и надо. Как будто лес, колесница, ведьма и ночная дорога — их настоящий дом.

А я? Я всю жизнь жил под серым небом, между офисом, кухней и Болонским лесом. Старая квартира, запах дешёвого кофе, Мари, которой во мне не нравится даже то, как я дышу. Чарли, который один рад мне без условий.

Мартышка шепчет:

«Там ты хотя бы понимаешь правила. Здесь — нет. Там есть парижская слякоть, очереди, налоги, плесень в ванной. Но там никто не тащит тебя голым через ресторан. Там никто не вставляет тебе кляп в рот или пробку в жопу и не говорит “кобыла”. Ты себя там не любишь, но хотя бы не боишься, что тебя разорвут пополам ради забавы».

Тигрица фыркает:

«Зато там ты уже умер. Здесь пахнет жизнью. Здесь хотя бы боль — не от того, что ты тихо гниёшь, а от того, что тебя ломают, чтобы собрать заново».

Я вспоминаю огонь заклинания. Как каждая клетка кричала. Оглушительную боль и то, что потом стало легче. Не комфортно, не спокойно — но легче. Как будто полузаржавевший механизм провернули через силу. Как будто я до этого ходил с огромным грузом, а теперь откуда то сняли часть тяжести.

Но вместе с этим я вспоминаю ресторан. Взгляды людей. Лица. Кто то отворачивался, кто то смеялся, кто то смотрел с откровенной похотью. Я — голая, с кляпом, с ошейником. Не Поль, не человек, а зрелище.

Мне было стыдно. Но вместе со стыдом было ещё что то мерзкое и приятное: чувство, что меня наконец заметили. Не как прозрачного бухгалтера, а как… объект.

Тигрица мурлычет:

«Тебя увидели. Тебя коснулись. Ты был в центре. Это тоже часть тебя».

Мартышка взрывается:

«А теперь подумай, насколько низко ты готов опуститься ради того, чтобы тебя “заметили”. Ты сперва позволил Мари вытирать о себя ноги. Потом позволил шефу и даже соплячкам практиканткам не считать тебя за человека. Теперь позволишь ведьме таскать себя на поводке. Ты уверен, что хочешь такой “жизни”? А если она отдаст тебя кому то поиграться? »

Я смотрю на нож. Он — последняя простая вещь в этом кошмаре. Дерево, металл, острие. Понимаю, как им пользоваться. В отличие от амброзии, богов и заклинаний, нож — понятный. Его логика — человеческая, смертная.

«Разрежь верёвку. Потом — верёвку на поводке. И беги. Всё. Там уже разберёшься», — мартышка ставит всё по полочкам.

Тигрица вздыхает:

«А потом? Голая, без документов, без денег, в наручниках, в неизвестном лесу. Ты даже не знаешь, в какой ты стране. Тебя найдут — и если это будут обычные люди, ты попадёшь в психушку. Если не обычные… можешь оказаться в руках кого то хуже Сафо. Она хотя бы знает, кто ты».

Я представляю: я, пятидесятипятилетний бухгалтер в теле молодой женщины, где то в глуши. Полиция, скорые, любопытные. Объясняй потом, кто ты и что с тобой случилось. Палата, таблетки, диагноз: «острый психоз, возможно, диссоциативное расстройство личности».

Смешно? Не очень.

Но мартышка упёрта:

«Хуже, чем здесь, уже не будет. Здесь над тобой власть тех, кто тебя не считает человеком. Им плевать на твои “я” и “хочу”. Они считают тебя вакханкой — и всё. Тело — их. Судьба — их. Там хотя бы шанс есть. Мизерный, да. Но это шанс, который зависит хоть чуть чуть от тебя. А здесь от тебя ничего не зависит вообще».

Слова попадают. Слишком точно. Я вдруг понимаю: да, здесь меня ломали, не спрашивая. Здесь решения за меня уже приняты. «Ты вакханка, ты будешь делать то, что я скажу, шлюха Диониса». Сколько бы я ни спорил, где то глубоко наверху уже решили, кто я и что буду делать. Вариант «остаться Полем и просто уйти домой» уже снят с повестки.

А мартышке этого достаточно, чтобы прыгнуть вперёд.

Я медленно опускаюсь на колени, будто поправляю сбившийся кляп или ремешок ошейника. Сердце стучит в горле. Я чувствую, как бьются вены на шее. Слышу, как шелестит сбруя на девчонках. Где то щёлкает палка кляп, когда одна из них трогает её зубами.

Пальцы дрожат, но тянутся к ножу. Металл холодный и гладкий. Я сжимаю рукоять. Раскладываю нож, защёлкиваю собачку с еле слышным щелчком.

«Ну давай же, Поль. До конца. В первый раз за пятьдесят с лишним лет сделай шаг не “как удобнее всем”, а как хочешь ты», — мартышка почему то говорит тише. Не визг, а почти шёпот.

Тигрица в последний раз пытается остановить:

«Подумай. Ты даже не знаешь, как далеко тянется этот лес. Ты в теле, которым не умеешь пользоваться, не знаешь, на что оно способно, не тренирован. Тебе будет тяжело. Это не геройский побег — это в лучшем случае жалкое бегство. Может, стоит остаться и хотя бы посмотреть, что из тебя собираются слепить? Может, в этой форме ты сможешь стать не жертвой, а кем то посильнее? »

Я закрываю глаза на секунду. И неожиданно вижу очень чётко: кухню. Плесень в углах. Мари в мятом халате, с телефоном в руке, кричащую, что я купил не те круассаны. Чарли, теребящий мою старую тапку. Тень от телевизора на стене.

Запах. Влажная тряпка, старое масло, дезик, которым я старался перебить собственный пот.

И понимаю очень просто: возвращаться туда в таком виде я не хочу даже теоретически. Не как «молодая женщина». Не как «новая я». Не как никто. Если уж менять жизнь — то не на ту же самую клетку, только с другим набором прутьев.

Чтобы остаться здесь, нужно согласиться быть тем, кем меня видят Сафо. Чтобы бежать — нужно согласиться, что дальше я сам, и, возможно, умру в лесу голодным идиотом.

На удивление, второй вариант кажется… честнее.

«Лучше сдохнуть, бегая самому, чем жить долго, когда тобой управляют другие», — говорит где то в глубине голос, который не совсем мартышка и не совсем тигрица. Возможно, это и есть я.

Я открываю глаза. Пальцы крепко сжимают нож. Колени подкашиваются, но я заставляю себя медленно, очень медленно подвинуть руки к верёвке на лодыжках. Осторожно, по миллиметру. Нельзя шуметь. Нельзя привлекать внимание.

Лезвие врезается в шпагат. Шерсть волокон тихо, почти неслышно, трещит. Я режу сверху вниз, стараясь не дёрнуть. Сердце стучит так, что кажется — его услышат.

В это время Сафо возится с упряжью, ругается, поправляет ремни. Девчонки фыркают, кивают головами, позвякивают. Им точно не до меня. Луна смотрит куда то вдаль, Алая подняла голову, словно принюхивается к ночи. На меня никто не смотрит.

Волокна рвутся. Верёвка на ногах чуть ослабевает. Ещё чуть чуть. Ещё секунда. Я уже чувствую, как могу отставить ступни шире, чем раньше.

Теперь — поводок. Если просто разрезать его у ошейника, шнур повиснет, и это сразу заметят. Лучше перерезать у борта колесницы. Я медленно поворачиваюсь корпусом, будто хочу поудобнее стать. Девчонки передо мной двигаются, воздух звенит звуками удила и металла.

Я стараюсь не думать. Только движение: рука, нож, верёвка поводка, медленный, аккуратный надрез. Вдоль волокон, а не поперёк, чтобы не щёлкнуло. Пот стекает по спине. Холодно. Горячо. Всё вместе.

Верёвка наконец поддаётся. Ощущение — как будто с горла сняли петлю. Я делаю маленький шаг назад, убеждаюсь, что никто не повернулся.

Мартышка внутри прыгает:

«Беги! »

Тигрица рычит, но уже не пытается удержать. Только хрипло бросает:

«Тогда беги по настоящему. Не оборачивайся. И если выживешь — это будет уже твоя, а не чужая история».

Я набираю воздух в лёгкие, насколько позволяет кляп. Поворачиваюсь к лесу — к самой тёмной его части, туда, где меньше всего видно дорогу и колесницу. И в какой то момент просто перестаю думать.

Мышцы напрягаются. Я срываюсь с места. Ступни облизывает прохладная трава. В первый миг — шок: незнакомое тело двигается иначе. Бёдра, грудь, волосы — всё мешает, всё ощущается непривычно. Но вместе с этим — ощущение лёгкости, к которой старый Поль давно не привык.

Сзади кто то кричит, но я не разбираю голос. В ушах стучит кровь. Во рту — вкус кляпа и кожи. В нос бьёт запах леса и собственной паники.

Мартышка визжит от восторга. Тигрица — молча скалится где то в груди. Я бегу в тьму, не зная, успею ли добежать хоть до каких то кустов, пока меня не схватят. Но впервые за очень долгое время я бегу туда, куда хочу сам.

— Стой, ****ина! — слышу крик Сафо за спиной.

Оглядываюсь на бегу. Сафо разворачивает колесницу, подгоняя своих «лошадок». На секунду мне становится смешно. Понятно же, что я буду бежать быстрее, чем эта колесница, — запряжённая мечтами любого подростка. Ночной воздух ласкает моё тело, ноги мнут сочные ночные травы. Впереди — небольшой валун; я, вместо того чтобы его обежать, легко перепрыгиваю через него. Мне становится легко, и я смеюсь даже через дурацкий кляп.

Оглядываюсь ещё раз — и смех умирает. Этого не может быть, но это происходит: колесница меня догоняет. Расстояние между нами явно сокращается. Я уже могу разглядеть лицо ведьмы, искажённое яростью.

Что делать?

Лес. Надо успеть добежать до деревьев: колесница не сможет ехать между стволов. Сворачиваю к лесу. Всё ближе топот обутых в сандалии ног и скрип осей.

— Стой, сука, стой! А не то пожалеешь! — орёт Сафо.

Я точно пожалею, если дам себя поймать. Вот он, спасительный лес. Я пролетаю между первыми деревьями и в панике бегу дальше в темноту.

За спиной слышу:

— Тпру у… стоять, сучки.

Оглядываюсь. Колесница застыла у самой кромки леса. Сафо, натянув поводья, пытается разглядеть меня между стволов. Я поворачиваюсь и иду дальше в глубь, подальше от дороги, где сгущается ночь.

Идти по лесу босиком — то ещё удовольствие. А голой, в наручниках, в сгущающейся темноте, спотыкаясь о корни деревьев, наступая босой ногой на острые веточки и поскальзываясь… лучше не думать на чём,   где в таком виде особенно неудобно. Мне холодно, всё тело покрыто мурашками. Хорошо хоть удалось избавиться от кляпа: ремешок не выдержал, когда я летела через валун, и кляп вывалился.

Постепенно до меня начинает доходить, насколько моя идея побега была идиотской. Этот лес совершенно не похож на тот пригородный, прирученный лесочек, где мы гуляли с Чарли.

Лес встречает меня плотным, тёплым запахом, как тяжёлым одеялом. Я останавливаюсь и прижимаюсь плечом к шершавому стволу дуба, стараюсь дышать неглубоко — но воздух сам лезет внутрь, забивая лёгкие.

Сначала — просто лес. Влажная земля, тёмная, жирная, как кофе в турке. Прелые листья под ногами: тягучий сладко гнилой дух. Сырые корни, чуть пахнущие железом. Где то выше, над этой тяжёлой тёмной нотой, висит прохладный зелёный шлейф: мох, трава, тонкие стебли.

Я делаю шаг, и под босой ступнёй хрустит ветка. В нос ударяет резкое — запах мокрой шерсти. Не домашней собаки после ванны, а дикой. Что то крупное, с хищной шкурой, недавно тёрлось здесь боком о кору. Тёплый, маслянистый мускус с ниткой крови. Тело отзывается моментально: плечи сами пытаются «сложиться», шея вжимается, дыхание становится коротким.

«Здесь есть кто то, кто умеет убивать зубами и лапами», — мелькает в голове. Мартышка внутри дёргается, требуя залезть повыше, хоть на какой нибудь сучок. Ветки наверху сочатся смолой, пахнут терпкой, чистой хвоей. Этот запах вдруг напоминает ёлку на вокзальной площади где то в детстве: гирлянды, мандарины, отец трезвый — редкий, хороший день. Дыхание понемногу выравнивается. Меньше кричать, больше нюхать — сейчас это кажется разумным.

Осторожно обхожу поваленный ствол. Оттуда дохнуло влажной плесенью — тот самый запах, которым тянуло из углов нашей с Мари ванной: сырой кафель, чёрные пятна по швам, старая тряпка в ведре. Желудок скручивает; на секунду кажется, что я снова стою в своей крохотной, облезлой «двушке», а за дверью кто то орёт: «Ты опять всё сделал не так, у тебя руки из жопы! ». Я отпрянула, как от удара, и пошла дальше, почти наугад.

Под ногой расползается мягкая подушка мха. Он пахнет прохладой и зеленью, как мокрое полотенце, только что вынутое из таза. «Мог бы быть ковром в гостиной, если бы у меня когда то была нормальная гостиная», — машинально думаю я и даже усмехаюсь сквозь дрожь.

Сбоку, из под кустов, тянет тёплым, густым зверем — но не той кошачьей сталью, а чем то более тупым. Кабан? Олень? Мускус, земля, чуть кислый пот. Поль когда то нос воротил бы: «воняет». Но сейчас где то ниже пупка что то чуть дрогнуло, как будто внутри перевернули тёплый уголь. Я сама себя от этого испугалась сильнее, чем от запаха хищника: в голове паника, а тело… тело словно узнало в этом запахе игру, которой его ещё не учили.

Я замираю, прислушиваюсь носом. В глубине леса что то скисает — листья, уже наполовину ставшие землёй. Прелый влажный дух напоминает и о мусорном баке во дворе, и о виноградной выжимке, которую когда то приходилось нюхать на семейной винодельне деда. Сочетание гнили и брожения бьёт странно: мозг говорит «фу», а вакханка во мне шепчет: «это начало вина».

Кожа на шее и груди липнет от пота, несмотря на то, что я дрожу от холода. Я чувствую собственный запах — солоноватый, резкий, с новой, до боли незнакомой сладковатой нотой. Раньше я пыталась забить его дешёвым дезодорантом и стыдилась каждого пятна под мышкой. Теперь, под тёмными ветвями, запах моего нового тела смешался с кожей ошейника, с лёгким привкусом кожи кляпа, который недавно вывалился изо рта, и с дымком старого костра где то впереди. В воздухе — тонкий привкус углей и чуть подбродивших ягод, будто кто то когда то пил здесь вино и плеснул остатки в огонь.

Ноги дрожат от усталости и холода. Лес дышит мне в лицо всей своей душой — гнилой, цветущей, хищной, ласковой. В каждом вздохе — сразу всё: страх, облегчение, странное тепло под кожей и липкая капля возбуждения, от которой хочется одновременно заорать и заткнуть себе нос.

«Я заблудилась, — думаю я. — Но, кажется, не только в лесу».

Сбоку послышался шум раздвигающейся травы. Я оглянулась — и заорала от ужаса. На меня стоял и смотрел, оскалив зубы, волк.

Он был в трёх шагах. Серебристый — не серый, как городские собаки из приютов, а именно серебряный: каждая шерстинка ловила лунный свет и отбрасывала его обратно, как тонкие металлические нити. Он был крупнее любого знакомого мне пса, метра полтора в холке. Мощная шея, грудь, на которой переливалась живая сталь; лапы — сухие, жилистые, с длинными пальцами и чёрными когтями, вонзившимися в землю.

Глаза. Не жёлтые — бледно янтарные, почти светящиеся. Вокруг зрачков в темноте гуляли тонкие искры, как отражение далёкого костра, которого я не видела. Он смотрел на меня не как животное, а как… как бухгалтер на таблицу с цифрами: внимательно, оценивающе, пытаясь понять, что перед ним — актив или списание в убыток.

От зверя тянуло теплом и влажной шерстью. Это был не тот липкий запах плесени или старой тряпки: здесь пахло живым мясом, ночью, звериным потом и ещё чем то тонким, горьковатым, напоминающим дым и полынь. Нос словно сам потянулся к этому запаху, будто пытался вытащить из него смысл.

Я замерла, спиной прижавшись к стволу. Связанные руки беспомощно упираются в кору. Ноги дрожат так, что пятки молотят по корням.

«Не двигайся», — взвывает мартышка.

«Если побежишь, — зевает в груди тигрица, — он точно побежит за тобой. А если останешься… он может просто уйти. Или нет. Как повезёт».

Повезло мне в жизни нечасто.

Волк слегка наклоняет голову. Его губы приподнимаются, обнажая клыки. Не рычание, не бросок — просто демонстрация. Как если бы человек отдёрнул пиджак и показал пистолет в кобуре: «Смотри, вот мой аргумент». Я тихо, сипло вдыхаю и чувствую, как колени превращаются в воду.

— Уходи… — выдыхаю я по французски, сама не понимая, зачем. Голос предательски срывается, больше похожий на всхлип.

Волк моргает медленно, один раз. Сдвигает уши назад. Делает полшага вперёд.

И всё. Что то внутри меня рвётся. Все рассуждения о честных выборах, свободе и судьбе вылетают из головы. Остаётся только чистый, звериный страх: сейчас меня укусят, повалят, вцепятся в горло.

Я разворачиваюсь и бегу.

Лес, который пару минут назад был сложной палитрой запахов и текстур, превращается в одно чёрное месиво. Ветви хлещут по лицу и плечам, цепляются за волосы. Корни бьют по ступням, каждый шаг отзывается болью. Я спотыкаюсь о невидимые кочки, пару раз почти падаю, ловлю равновесие. Сердце долбит в груди так, что кажется — выскочит сквозь рёбра.

Сзади, где то между деревьев, слышится звук, от которого живот сводит холодом: быстрый, мягкий топот лап. а почти неслышимый. Как тиканье невидимых часов, которые отсчитывают секунды до конца.

«Он играет, — промелькивает безумная мысль. — Как кот с мышью. Ему интересно, насколько далеко я убегу, прежде чем он решит, что хватит».

Я пытаюсь ускориться. В груди жжёт, дыхание становится рваным. Хватает воздуха только наполовину. Каждый вдох приносит в лёгкие дымок, влажность, кислый перегной. Земля под ногами уходит вниз под уклон, сначала чуть, потом сильнее.

«Стой, тормози, там скользко», — пытается вякнуть тигрица.

Мартышка визжит: «Беги! Беги, беги, беги! »

Нога соскальзывает по влажной листве. Пятка едет вперёд, корпус по инерции летит вниз. Я успеваю только инстинктивно дёрнуть руками, наручники мешают, бесполезно  Мир переворачивается. Я чувствую, как земля исчезает из под ног, и на миг буквально повисаю в воздухе.

Падение оказывается длиннее, чем я ожидала. Складывается ощущение, что земля отодвинулась ещё на метр специально, чтобы дать мне время осознать, насколько всё плохо.

Я ударяюсь правой ногой о что то твёрдое — острый камень или корень, — выворачиваю ступню, и в тот же момент боль, как огненный нож, проходит от щиколотки вверх. Дальше — жёсткий удар боком о склон, скольжение по влажной глине, ещё один удар плечом. Я перекувыркиваюсь и слетаю ещё ниже, в чёрную дыру между кустами.

Когда я останавливаюсь, мир замирает. В ушах звенит. Пару секунд я вообще не понимаю, где верх, а где низ. Пахнет сырой землёй так густо, словно меня закопали по пояс. Под лицом — холодная, липкая грязь с мелкими камушками; во рту — вкус глины и крови, должно быть, я прикусила губу.

Пробую пошевелить правой ногой — и захлёбываюсь криком. В щиколотке словно взорвалась стеклянная бомба, осколки разлетелись по всей ступне. Боль такая чистая, что на миг забивает и страх, и запахи, и всё остальное. Тело реагирует судорогой, я невольно пытаюсь согнуться — и тут же встречаюсь лбом с чем то твёрдым. Звёзды во второй раз за этот вечер вспыхивают перед глазами.

Секунду, две, десять я просто лежу и дышу. Неглубоко, как могу. Каждый вдох идёт с усилием, но всё равно приносит с собой лес:

• резкий, холодный запах вскрытой глины — как у только что выкопанного кабеля;

• тягучий дух прелых листьев, которыми устлан склон оврага;

• влажный, тяжёлый перегной из глубины, как из старой ямы под компост.

Где то над краем оврага невидимые ветви шепчут, шевеля листьями. И между этим шёпотом я обострённым слухом — или уже воображением — снова слышу мягкий топот лап. Только ближе. Намного ближе.

Я судорожно тру лицо о землю, стараясь хоть немного очистить глаза от грязи. Приподнимаюсь на левый локоть. Мир качается, как палуба корабля. Нога тут же отзывается вспышкой боли, но я силой воли удерживаюсь, не сваливаясь обратно.

Овраг оказывается не слишком глубоким — метра три, может, четыре. Склон крутой, глинистый, с редкими корнями, торчащими, как чёрные пальцы. Надо мной, на кромке, между древними стволами темнее, чем вокруг, но луна всё равно даёт достаточно света, чтобы различать силуэты.

И он появляется почти бесшумно — как если бы вырос из теней. Сначала — серебристая спина, потом — голова с прижатыми ушами. Волк стоит на самом краю оврага и смотрит вниз, прямо на меня. Луна висит за его спиной, и её бледный диск очерчивает вокруг зверя светящийся ореол. Отсюда, снизу, из ямы, он кажется не просто крупным, а огромным, как статуя.

Он наклоняет морду, втягивая воздух. Я почти физически чувствую, как он «читает» меня: кровь, пот, страх, свежую боль в щиколотке, остатки амброзии где то в венах.

«Всё. Сейчас прыгнет», — думаю я странно ровно.

Мартышка в этот момент уже не визжит — просто прижимается к воображаемой ветке и закрывает глаза. Тигрица ложится, поджав лапы: «Ну вот. Ты хотела бегать сама — теперь добегалась».

Я втягиваю воздух. В пах бьёт собственный, кислый, горячий запах — смесь паники, боли и того самого липкого возбуждения, которое лес уже успел во мне разжечь. И вдруг ловлю себя на совсем идиотской мысли: а интересно, пахну ли я для него вкусно?

Волк снова слегка обнажает клыки. Но не рычит. Просто медленно, очень медленно садится. Садится, как собака, которая решила посмотреть кино. Янтарные глаза не отрываются от меня.

— Ну давай… — простонав, шепчу я сквозь зубы. — Делай уже что нибудь.

Голос звучит слабо, но в тишине леса — неожиданно громко. В ответ — ничего. Только где то вдали один раз ухает сова.

Волк склоняет голову набок, как будто не понял вопроса. Или понял — и раздумывает. Его хвост медленно шевелится, оставляя на краю оврага след в листве.

Я лежу в глине, с распухшей щиколоткой, глотаю каждый вдох, как последний, и понимаю, что от этого зверя сейчас зависит больше, чем от всех богов, ведьм и минотавров вместе взятых.

Волк внезапно вскидывает голову и навостряет уши. Я тоже прислушиваюсь. В музыке ночного леса появляется новый ритм. Сначала я не понимаю, что это за звук. Потом до меня доходит — и внутри поднимается теплая волна надежды. Это цокот копыт. Конских копыт.

Волк поднимается и трусцой исчезает между деревьев, словно растворяясь в тенях.

— На помощь! — кричу я, что есть сил. — Помогите!

Звук копыт приближается. Судя по всему, лошадь скачет рысью, не галопом, но быстро. Я кричу снова:

— Здесь! Помогите! Спасите! Здесь волк!

— Кто здесь? — доносится сверху уверенный мужской бас.

Мелькает паника: что сказать? «Я здесь, я Поль, меня заколдовали? » Вместо этого язык сам произносит:

— Я здесь! Меня зовут Гайлис, у меня, кажется, сломана нога!

На краю оврага появляется тёмный силуэт всадника. Мужчина спешивается, привязывает коня к низкой ветке и начинает осторожно спускаться ко мне по глинистому склону. Луч лунного света каким то чудом пробивается сквозь кроны прямо на дно оврага, давая возможность его рассмотреть.

Это крупный, атлетически сложенный мужчина лет сорока с открытым лицом и аккуратно подстриженной бородкой. На нём просторная белая рубаха с кружевным воротником, жилет, шаровары, заправленные в сапоги с высокими голенищами, небольшая шляпа с пером и тёмный плащ, откинутый назад. На широком поясе висят нож и шпага.

Увидев меня, он на миг застывает, и на его лице появляется неподдельное удивление.

— Кто вы? — спрашивает он, прищуриваясь.

— Я… — я глотаю слюну. — Я Гайлис.

— Что с вами случилось? Как вы попали в такую беду?

— Я бежала из плена, — слова сами вываливаются. — За мной погнался волк, я упала и, кажется, повредила ногу. Помогите, пожалуйста, мне выбраться отсюда, месье.

— Разумеется, — спокойно отвечает он. — Меня зовут граф Лейгнех Фаэлад.

Он присаживается рядом и бережно берёт мою ногу. Пальцы сильные, но осторожные.

— Нога у вас, к счастью, не сломана, — говорит он, чуть надавив. — Это вывих. Я смогу его вправить. Но будет больно. Выпейте.

Он подносит флягу мне ко рту. Я делаю большой глоток — вино с пряностями, густое, терпкое, с корицей и гвоздикой, разливается теплом по телу. Сделав ещё несколько глотков киваю:

— Спасибо, месье Фаэлад. Я… я готова.

Он кладёт ладони на мою щиколотку и стопу. В ожидании острой боли я закусываю губу, но вместо взрыва — сухой, резкий щелчок. Я вскрикиваю — скорее от неожиданности, чем от боли. Жгучий спазм быстро отступает, оставляя тупую ноющую тяжесть.

Граф поднимается, затем помогает поднять меня, аккуратно подтягивая под локоть. Берет мои  скованные руки, хмыкает:

— Какие странные кандалы… я никогда не видел такого замка.

Он берёт цепочку наручников в пальцы — и я слышу металлический хруст. Он просто рвёт цепь, как будто она из фольги. Я ошарашенно смотрю на свои руки в стальных браслетах с разорванной перемычкой.

Граф не особенно удивлён собственной силе — будто так и должно быть. Снимает с плеча плащ и накидывает мне на голое тело, тщательно запахивая полы.

— Прекрасная Гайлис, — говорит он мягко, — могу я предложить вам помощь? Позвольте отвезти вас в свой дом. Там мы снимем остатки ваших кандалов, вы отдохнёте, придёте в себя… и расскажете свою историю.

У меня перехватывает дыхание. Странные, незнакомые чувства разрывают изнутри. Мне одновременно жарко и холодно. Внутри бушует пожар, который сражается с ледяным смерчем. Больше всего на свете мне сейчас хочется обвить его шею руками и впиться в его губы жадным поцелуем.

Мартышка внутри меня шипит: «Не делай этого! Ты его не знаешь! Это не правильно! »

А тигрица ничего не говорит — она довольно мурлычет, выгибая спину и вытягивая воображаемый хвост.

Еле шевеля губами, я прошептала:

— Конечно… спасибо, месье.

Он легко, почти без усилия поднимает меня на руки, словно я ничего не вешу. С ним на руках поднимается по склону оврага. У старого дуба ждёт большой белый конь, вздыбивший гриву. Грива в лунном свете кажется почти светящейся.

Сначала граф усаживает меня в седло, придерживая, чтобы я не свалилась, потом сам одним движением взлетает позади, обнимая меня за талию, чтобы я не потеряла равновесие. Как только он трогает поводья, я непроизвольно прижимаюсь спиной к его груди и вдыхаю запах сильного мужского тела — пот, кожа, немного вина и стали.

Самый пьянящий запах для меня в этот момент.